beam_truth (beam_truth) wrote,
beam_truth
beam_truth

«Чтобы кто обижал нас – такого не было...»






- Приезжали немцы-солдаты, которые тут у нас, в Ольшанах были и знали, что у нас за лагерь. Мой отец там передал солдату тапочки, и он привез их нам. Так что сказать, чем кто нас обижал?

Это воспоминание бывшего ост-арбайтера привела Геленада Гринченко из Харьковского национального университета. Оно расходится с картиной советской историографии о зверствах немцев и издевательствах над угнанными на принудительный в Германию в годы Второй мировой войны.

Почему бывшие подневольные работники с такой неохотой вспоминают подробности своего труда в фашистской Германии – об этом пойдет сегодня речь в программе «Суть дела».

Их будто бы и не было все время. Их существование старались не замечать, а, заметив, не подавали виду. Да и сами люди, которые некогда работали на немецких заводах и в семьях «бауэров», особенно не стремились попадать на страницы газет. В Советском Союзе не было даже устоявшегося определения, которым именовали людей, угнанных на подневольный труд в Германию в годы Второй мировой войны. Там, в Германии их называли ост-арбайтерами, т.е. работниками с востока.

Эти люди были рады окончанию сталинских времен, когда в каждом втором ост-арбайтере видели чуть ли не предателя, работавшего на фашистов в то время, когда вся страна ковала долгожданную победу. Потом их существование не сочеталось с образами ветеранов-победителей, как-то неприятно оттеняя их. Подневольные рабочие если и становились героями разговора, то этот разговор вели на две темы: принудительная мобилизация на работу в Германии и преступления немцев на оккупированной территории.

Но в девяностых к теме подневольных работников вернулись по нескольким причинам. Одной из них был пересмотр истории вообще и этой ее страницы в частности. Другой причиной стали выплаты жертвам фашизма, начатые правительством Германии. Выяснилось, что в странах СНГ и государствах Балтии не так уж и мало подневольных работников. Об этих людях заговорили и даже сделали попытку их услышать. Выяснилось, что настолько гладким и красивым, как у ветеранов войны, рассказ о своем прошлом у этих людей не получается. Почему? Да потому, что десятки лет не было, «государственного образца» построения таких воспоминаний. Тем не менее, в рассказах бывших подневольных работников официоз все же присутствует. Это подметила Гелинада Гринченко из Харьковского национального университета. Она была одним из авторов книги, в которой собраны три десятка интервью и письменных рассказов этих людей о жизни в изгнании.

В устных воспоминаниях присутствуют политико-идеологические клише, очень характерные для разговора людей старшего поколения. Особенно когда они говорят о военных действиях. Но, что характерно для устных воспоминаний ост-арбайтеров, эти клише присутствуют в начале и в конце интервью: когда речь идет об оккупации немецкими войсками той или иной территории, и когда речь идет об освобождении. Когда же интервьюер описывает свое пребывание на принудительных работах, этих классических штампов советской эпохи нет. И видимо, это происходит потому, что тот опыт никогда не подвергался осмыслению в рамках исторических работ, не оброс теми общепризнанными клише и штампами, которые составляют риторику разговора о войне.

У ученых есть так называемая теория народной памяти. Согласно этой теории, человек сочиняет, конструирует свои воспоминания так, чтобы придать смысл своей прошлой и настоящей жизни. Конструирование воспоминаний идет таким образом, чтобы они вписывались в официально преподносимую историю всей страны. Однако память ост-арбайтеров отличалась от сконструированной общенародной памяти. Если следовать теории, в этом случае носители альтернативной памяти или замыкаются в себе, или организуют сообщества и группы себе подобных, что в советских условиях было невозможно.

В пост-советское время возник общественный интерес к судьбам и памяти ост-арбайтеров, но они сами оказались не готовы поделиться своими воспоминаниями. Это показал опыт Геленады Гринченко, которая опрашивала бывших ост-арбайтеров. Те с неохотой рассказывали о своем прошлом, будто чего-то боялись.

Продолжающийся страх о невозможности интеграции собственного опыта в публичное пространство для ост-арбайтеров остается еще актуальным. Тем более, что устное интервью дается кому-то. А в лице, исследователя, проводящего интервью, происходит ассоциация с тем социальным институтом, который он представляет. Если я представляю университет, то тем более, за моей спиной ост-арбайтер видит государство, то сказать что-то на диктофон еще достаточно сложно. Результатом этой неуверенности становится либо уклонение от рассказа, либо искажение его, либо так называемая «наративная редукция». Речь идет о преуменьшении собственного участия в том или ином событии. И в первую очередь, это касается воспоминаний о насилии и разного рода унижениях. Бывшие ост-арбайтеры рассказывают не о себе, а о ком-то. Несколько раз я сталкивалась с тем, что, рассказывая о собственном опыте, он переносился на другого персонажа. Проще рассказать о ком-то, но некий отрицательный опыт донести таким образом.

В интервью, собранных Геленадой Гринченко, бывшие ост-арбайтеры рассказывают о не только и не столько о работе в неволе. О том, что их заставляли трудиться, сказано много официальной народной памятью. Исследователям было интересно узнать о том, о чем эта официальная память умолчала. И часто ответы были неожиданны. К примеру, ответы на вопрос, что же было самым сложным в жизни в изгнании.

Рабский подневольный труд в их воспоминаниях менее важен, чем принудительная разлука с родными и близкими, чем принудительный вывоз, вынужденное изменение условий пребывания, совершенно иные социально-экономические и психологические условия, и, самое важное, вынужденная адаптация, более или менее успешная.

Государство рабочих и крестьян с гордостью провозглашало своим гражданам, что их труд – свободный, хотя о степени эксплуатации в царское и советское время еще можно поспорить. Угнанные с территории Советского Союза люди все равно несли на себе отметку советского строя с его коллективизмом. Этот коллективизм в условиях несвободы приобретал отрицательные черты.

По приезду в Германию бывшие ост-арбайтеры столкнулись не столько с принуждением к труду, сколько, практически, с разрушением собственной идентичности. Вчерашние школьники, представители разных этнических групп, в Германии столкнулись с тем, что были вынуждены идти работать на завод, в услужение, либо с какой-то иной формой труда, которая совершенно противоречила тому опыту социализации, который они получили до момента вывоза на принудительные работы. Семейная атмосфера заменялась духом «здорового коллективизма» лагерей, бараков с их часто ненормативными, и сексуальными отношениями в том числе, с доносами, подозрительностью. И, тем не менее – это звучит во множестве интервью – с очень удивительной, пронзительной тоской по родине, которую не могли перекрыть никакие лишения, с которыми сталкивались ост-арбайтеры.

В своих интервью подневольные работники рассказывали не только о темных сторонах жизни под принуждением. Среди немцев им попадались и такие люди, о которых они вспоминают с добротой. Геленада Гринченко приводит воспоминания Василия Чернобаева .

- О доброте людей даже не знаю, что сказать. Если среди них отдельные – такие фашисты, что даже плюнуть тебе не хочет в морду. А есть такие, которые готовы все отдать. В общем, больше чем половина людей относилась к нам очень хорошо. Например, ко мне. Или я в рубашке родился? Я не слышал, чтобы меня кто-то громко заставлял: шнель-шнель, арбатен!

Естественно, не стоит переходить в другую крайность от советской историографии и пытаться идеализировать условия, в которых трудились подневольные работники. Однако факты, описанные в интервью, не всегда говорят о нещадной эксплуатации ост-арбайтеров. Некоторые из них были обычными помощниками в домашних хозяйствах, только что не получали зарплату. И эта атмосфера временами контрастировала с условиями работы в Советском Союзе, что вызывало удивление. Они звучат в воспоминаниях Василия Чернобаева.

- Работал я обыкновенно, в силу своих меры и сил. Не перегружался. Это не у нас: чем больше работаешь, тем больше погоняют. Я там проработал столько, но не слышал, чтобы кто-то сказал: экономьте электроэнергию! Лампочки горят и днем, и ночью, никто не орет, никто не ругается. Я удивлялся, честно говоря. То кусок хлеба кинут, то бутербродик, то окурок, то сигаретку. Хорошие люди, хорошие.

Согласитесь, что слышать о «хороших людях» от человека, которого угнали на подневольную работу – достаточно неожиданно. Понятно, что его отзыв о доброте немцев - это всего лишь оценка человека, видевшего на самом деле нечеловеческое отношение к вывезенным на работу в Германию. И в этом отзыве о хороших людях, скорее всего, звучит больше счастья, что судьба сложилась не так трагично, как у многих других ост-арбайтеров в годы войны.

Среди подневольных работников было много подростков и молодежи. В своих воспоминаниях они отмечали чуть ли не родительское отношение в ним со стороны взрослых. Геленада Гринченко приводит воспоминание Марии Гончаренко, которой на момент начала войны исполнилось только пятнадцать дет.

Женщины, которые работали с нами, были в возрасте. Мы их мамами называли. Мастера были и мужчины, и женщины. Один был такой хромой, на фронт не годился. Чтобы кто обижал нас – такого не было. Письма писать разрешали. Даже приезжали немцы-солдаты, которые тут у нас, в Ольшанах были и знали, что у нас за лагерь. Мой отец там передал солдату тапочки, и он привез их нам. Так что сказать, чем кто нас обижал? Мы и письмо передали этим же солдатам. Он приехал из отпуска и рассказал отцу, где я, что детей ваших видели и знаем. На заводе, конечно, сложнее. А у хозяина что, он их (видимо, тех, кто живет там) пичкает тортами. Они их пекли каждый день. Я ходила к сестре, они меня угощали. Хозяева относились хорошо, сестра была у хорошей хозяйки.

Несмотря на лишения, подневольные работники оставались людьми, и ничто человеческое им не было чуждым. Мария Гончаренко рассказала составителям книги о буднях ост-арбайтеров про свою любовь в неволе.

У меня был кавалер-француз. Он работал у хозяина, рядом с лагерем. Как только приехали, сразу выскочили на шоссе, нам разрешалось – лагерь в лесу был. А тут же село недалеко, Дорога обсажена фруктовыми деревьями. Шла с сестрой двоюродной. Сидят два парня. И сразу нас остановили. Пригласили нас садиться. Познакомились, и в меня влюбился этот француз. На каком языке общались? А на каком? Немые же понимают друг друга. Они были военнопленные, жили в том же лагере, работали у хозяина. Встречались не каждый день, это ж надо у лагерного просить разрешения. А так мы – через забор.

Воспоминания, представленные Геленадой Гринченко, вошли в сборник «Ост-арбайтеры Третьего Рейха: альтернативные репрезентации прошлого и новый исторический взгляд». Пережившие подневольный труд люди представляют другую сторону правды о войне. Осознать эту правду людям, привыкшим к одностороннему освещению событий трудно, но необходимо. Не зря говорят, что тот, кто знает только половину правды, не знает ее вообще.



Tags: "неудобная" история
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 20 tokens
Узнаю нашу страну, в одной новости может быть катастрофа, чудесное спасение, а ведь это действительно было чудо и как итог мародерство. Фото:…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments