beam_truth (beam_truth) wrote,
beam_truth
beam_truth

Зазноба.





Европу мы повидали: и Венгрию, и Германию, и Чехословакию.

Однако Европа… Она и есть Европа.

Там, конечно же, много было для нас незнакомого и даже удивительного, особенно для тех, кто не городской, а из какой-нибудь глухой деревушки, для кого и московское метро – диво дивное.

Но Европа, как бы это выразиться… Она другая – и только. Никак не скажешь, что Европа экзотическая. А вот когда мы вошли в Маньчжурию, тут-то и началась натуральнейшая экзотика.

(Это я теперь, получив высшее образование, без запинки употребляю подобные словечки. А в то время я был неотесаннее, со своими восемью классами в райцентре. Не припомню, чтобы мне тогда вообще попадалось слово «экзотика» – да и книжки я читал почти исключительно про индейцев, где оно, по-моему, так ни разу и не попалось. А если и попалось, я его пропустил мимо глаз, не интересуясь точным значением, как поступал с другими непонятными словами.)

Экзотики – хоть хлебай столовой ложкой. Дома… Китайцы… Обстановка… Детали… Мы к тому же стояли в одном большом городе, где даже больше, чем китайцев, жило русских. Не только те, кто эмигрировал после революции, но много и тех, кто там обосновался еще с дореволюционных времен. Вы, может, и угадаете город, но мне это название вспоминать до сих пор не хочется из-за происшедшего. Ну да, он самый…

Впечатлений у меня осталось на всю жизнь. И не только в китайской экзотике дело. Попадешь на иную улочку – и словно тебя на машине времени (про которую я тоже прочитал гораздо позже) занесло прямиком в дореволюционные времена. Вывески написаны по старой орфографии, люди пожилые сплошь и рядом одеты на дореволюционный манер, извозчики, фонари уличные – как в кино. Интересно было…

Но давайте к делу. Мы там стояли вот уже несколько дней, а в таких случаях дисциплина среди личного состава не то чтобы резко падает – просто-напросто от простоя и безделья люди становятся расхлябаннее. Каждый толковый командир это знает и принимает все возможные меры, чтобы занять людей делом. Вот только в той же пехоте, скажем, у командира гораздо больше для этого возможностей. На худой конец, всегда может устроить долгую строевую подготовку, учебное рытье окопов и тому подобное. Про себя будут материться на чем свет стоит, но никуда не денутся, приказ командира – закон для подчиненных и в мирное время, а уж в военное…

У командира-танкиста таких возможностей гораздо меньше. Окопы рыть в городе попросту негде (и пехоте в том числе), строевой заниматься у нас как-то и не особенно принято было, разве что иногда в виде личного наказания для конкретного провинившегося. Материальная часть, то бишь танки, в совершеннейшем порядке, все необходимые работы проведены. Не заставлять же чистить и без того прочищенный ствол или драить и без того чистый танк? Это уже получится откровенная дурь, за которую можно и малость подрастерять авторитет у подчиненных…

Нельзя сказать, чтобы мои орлы допускали тяжелые нарушения. Разок, голову можно прозакладывать, сразу несколько экипажей раздобыли спиртного – но проведено это было со всей солдатской смекалкой: пьяных не видно, никто не шатается, даже и не пахнет, хотя сомнений у тебя не остается. У меня не было новобранцев – исключительно видавший виды народ, двое аж с двадцать второго июня сорок первого воевали, что для танкиста, мягко скажем, достижение нешуточное…

Ну и прочее – по мелочи. Однако на людей уже лег этот неуловимый отпечаток – словно бы и прежние, а все же чуточку не те. Не впервые я с этим сталкивался… и не впервые ничего нельзя было делать. Это в Венгрии, в сельской местности, я им находил занятия. А здесь… места себе не находишь, ждешь, чтобы побыстрее отправили отсюда – и, что уж греха таить, иногда и сам чуть-чуть примешь на душу. Не от тоски или какой-то безнадежности. Такое безделье и тебя самого разбалтывает, что уж там…

И вот тут вот я узнаю, что Пашка Гусар, башнер из первого взвода, вот уже несколько дней не ночует в расположении части, выскальзывает, стервец, неизвестно куда и возвращается только под утро, довольный, как кот, слизавший крынку сметаны. То-то он уперся, что спать будет не в домишке со всеми, а в танке – в доме, мол, от странных китайских запахов на него нападает дикий насморк и слезотечение. Командир танка ничего такого не заподозрил, он, хотя и с боевым опытом, но не наш, ко мне в роту назначен только перед самым переходом границы. Но я-то Пашку знал как облупленного и, когда мне доложили потихоньку, сразу понял, что к чему. Ну при чем тут «стукачи»? Толковый командир всегда располагает активом, проверенным и сознательным, который зря наговаривать не станет, а о том и о сем обязательно просигнализирует для пользы дела. Ничего тут общего со стукачеством, это уж к особистам, знаете ли…

Так вот, у Пашки, как писал поэт, была одна, но пламенная страсть. Женщины. Первый кобелина не то что в роте, а, я бы смело сказал, и в батальоне, а то и – поднимай выше. Удачливый такой кобелина, работал практически без осечек. И на родных просторах старался, и у мадьяр, и в Германии, и у чехов. Сто раз висел на волоске – и всегда как-то обходилось, везучий был ухарь. Ухитрился даже в сорок четвертом огулять пэпэжэ одного полковника – а полковник был такой, что ничего не стал бы разводить официально, а попросту положил бы на месте преступления из личного оружия, и сошло бы это ему с рук. Одному такому ухажеру – просто ухажеру, не успевшему ничего сотворить – он пулю и всадил меж глаз. И поди ты разберись, было нарушение приказа в боевой обстановке, или не было… Исключительно красивая была деваха, хотя и блядовитая, полковник на нее запал так, что зубами мог грызануть…

Вот за все эти подвиги Пашку и прозвали Гусаром – ну, и еще за то, что носил чисто гусарские усики и любил петь гусарские песенки из довоенной оперетты «Давным-давно» (по ней потом «Гусарскую балладу» сняли). До выпивки он, кстати, был не особенным любителем, так, за компанию. Самостоятельных рейдов в поисках всего, что горит, никогда не совершал. И причина неположенных отлучек могла быть одна-единственная, давно и прекрасно известная.

Ох, возликовала у меня душа! Раньше его никак не удавалось накрыть ни взводному, ни мне. А тут появился великолепный случай. Под трибунал я его отдавать бы не стал, но уж что-нибудь такое непременно придумал бы, чтобы ему потом долго икалось…

Не поспал я ночь и вышел на предрассветную охоту. В доме его нет, в танке его нет… Приехали! Занял я крайне удобную позицию, так, чтобы танк его был как на ладони, ждал минут сорок и дождался… Светать уже начало, крадется мой красавчик залезть в танк и притвориться, словно всю ноченьку там и дрых… На подступах к танку я его и цоп!

– Здравствуй, – говорю, – Гусар. Нагулялся? Только, я тебя умоляю, не рассказывай сказочек, будто ходил в соседний взвод за гаечным ключиком. Ты же с ними наверняка заранее не договорился, я сейчас их разбужу и спрошу про тебя, они скажут, что ты у них и не был вовсе… Информация у меня, Паша, полная и недвусмысленная. А сейчас я собственными глазами видел, как ты возвращался в расположение части, покинутое самовольно. Ты ж не первый год в погонах, ты еще в петлицах хаживал, должен понимать, что к чему… Отпираться будем, выдумывая что-нибудь на ходу, чтобы я тебя тихонько запрезирал за неуклюжие вымыслы? Или как?

Он, паразит, надо отдать ему должное, вилять и запираться не стал. Уронил голову:

– Виноват, товарищ капитан…

– Баба?

И тут он с непередаваемой интонацией выдыхает:

– Девушка…

Уже светает. И я прекрасно вижу его физиономию. Никогда раньше таким не видел. Лицо такое… одухотворенное, что ли, или попросту глупое, на себя не похож.

– Это надо понимать так, что она незамужняя? – спросил я. – Там, где ты прошел, девушек, которые таковыми были в половом смысле, с собаками не найдешь…

– Так точно, – говорит он с тем же дурацким видом. – Незамужняя…

– Ты хоть, мать твою, не с русской связался? – спросил я. – Ты же знаешь приказ на этот счет? Никакого общения с белоэмигрантами, и близко не подходить. Почище, чем в Германии в свое время. Если что, тебя, дурака, никто не отстоит, пропадешь, как слепой котенок в ведре, когда его топят…

– Да нет, она местная, – сказал Пашка. – Китаянка.

– Ну, предположим, насчет местных тоже есть приказ, – сказал я. – И его ты распрекрасно знать должен. Не такой суровый, конечно, как насчет эмигрантов, но он есть и доведен до всеобщего сведения… Что в лоб, что по лбу, если подумать… Еще что-нибудь сказать желаешь, гусар без лошади?

А как тут выкручиваться? Гусар, надо отдать ему должное, в отличие от иных раздолбаев, никогда не скулил и не нудил. Смотрит он на свои начищенные прохаря:

– Виноват, товарищ капитан…

– Да уж, – сказал я. – Что есть, то есть. Для начала: из расположения больше ни ногой…

И вот тут начинается такое, чего я от Гусара не ожидал никогда… Нет, не скулит и не нудит – он меня форменным образом умоляет разрешить ему нынче ночью сходить к своей зазнобе в последний разочек. Потому что это, изволите видеть, никакие не блядки, а самая настоящая любовь. Он, мол, и не думал, что с ним такое может случиться, но вот… Себя он потерял, жизни без нее не видит, дышать не может, перед глазами стоит и все такое прочее. Вид у него при этом неописуемый: захлебывается, как в горячке, горит весь: отслужу, что хотите поручайте, хоть с ножиком на танк, хоть одному на роту самураев, будьте человеком, поймите, а я в жизни ничего не нарушу ни на волосок… Полное впечатление, что он сейчас передо мной бухнется на колени. Совершенно другой человек, не тот Гусар, которого я знаю как облупленного.

И понемногу пропала у меня вся злость. Из-за такого его небывалого поведения. Мало того, я вдруг с превеликим неудовольствием ловлю себя на том, что мне его жалко. А меня слезами и соплями не разжалобишь – но нет тут ни слез, ни соплей, есть тут несомненные высокие чувства, вылитый Шекспир, как я бы теперь определил…

Не разжалобил он меня. Он меня удивил. Настолько, что мне словно бы даже и неловко стало перед ним: у человека такая любовь, а я талдычу про уставы и порядки…

В конце концов сказал я неожиданно для себя:

– Ладно, Гусар. Не знаю, что на меня нашло, но на следующую ночь я тебе, считай, разрешил. Вот только дальше…

Он просиял и вдруг бухнул:

– А «дальше» никакого и не будет. Она сказала, мы послезавтра уйдем насовсем.

Я на него так и вылупился:

– Гусар, водкой от тебя не пахнет… Может, ты у нее опиума покурил? Я не знаю, когда уйдем, комбат не знает, а твоя девица, выходит, знает лучше нас?

Гусар сказал:

– А она ж… гадает. Фасолины раскинет, особой палочкой поворошит… Все про меня она рассказала так, словно у нас в роте служила. Знать ей этого просто неоткуда. Честное слово, товарищ капитан, кое-что про себя я один только и знал… Хотите, она и вам погадает?

– Нет, – отрезал я. – Не хочу.

В гадания я не то чтобы не верю. Были интересные случаи, правда, не со мной, а с людьми, которые врать не будут. Но вот именно поэтому сам я никогда гадать не пойду: не хотел бы я знать про себя ничего наперед, ни хорошего, ни тем более плохого…

– А тебе она гадала? – спросил я.

– А как же. В первый вечер. Получается, что умереть мне счастливым и довольным. А это ведь, товарищ капитан, определенно означает, что вернусь я с войны. И уж потом когда-нибудь… Кто это когда на войне умирал довольным и счастливым?

– Твоя правда, – сказал я. – Ладно, шагай, я своих решений не меняю, черт с тобой. Только опиши-ка мне подробненько, где она живет. Только на таком условии я тебе разрешаю смыться сегодня вечерком. Мало ли что. Объявят передислокацию еще потемну – и быть тебе дезертиром. А так, если что, я за тобой кого-нибудь пошлю. Не знаю, что на меня нашло. Искренне надеюсь, что первый и последний раз со мной такое. Попользуйся разочек моей добротой – но уж потом я тебя в ежовые рукавицы возьму…

Ушел он, сияя, как сапоги на параде. А я выматерил себя на все корки: вот уж чего не ожидал от своей персоны. Но слово свое я всегда держу, о чем бы речь ни шла. Фасолины, мать твою… Любовь…

И перед тем как уйти, он мне подробно расписал, где искать ее домик. Недалеко, с полкилометра. Если соврал, подумал я, тут уж никакой жалости в случае чего…

Вечером, когда уже сумерки легли, собирает вдруг комбат нас, командиров рот, и говорит: только что прилетал мотоциклист с пакетом, получен приказ: завтра в двенадцать ноль-ноль выступить на соединение с полком таким-то маршрутом. Вот тебе и фасолины, надо же…

Ну, закрутилось: мне собирать командиров взводов, ставить задачу, отдать кучу распоряжений, проследить за тем и за этим…

К полуночи управился, лег спать. Мой механик-водитель меня поднял на рассвете согласно приказу. Только я ополоснул физиономию и нацелился попить китайского чайку, заявляется командир танка и, виновато рыская взглядом, докладывает: у него башнер отсутствует. То есть Гусар. Никто ничего не знает, никто ничего не слышал. Вечером был, а теперь пропал.

Приказал я ему готовиться к маршу. А сам, недолго раздумывая, взял двух ребят из своего экипажа, велел прихватить автоматы и двигать за мной. Они уже прослышали про ЧП и, по глазам видно, не на шутку удивились: действительно, когда это командир роты лично отправлялся ловить самовольщика? Для этого сержанты есть…

А мне, признаться по совести, очень хотелось посмотреть, что это за китайская красота форменным образом приворожила Гуcapa? Но были и другие соображения, посерьезнее. Мне сразу подумалось про японский шпионаж. Это же не сегодня и не китайцами наверняка придумано: ловить дурачка на красивую бабу. Сначала она Гусара завлекла, а вот нынче ночью пришли японские агенты, повязали Гусара и стали выпытывать все, что знает.

Японский шпионаж – не выдумка, а вещь серьезная. Один смершевец мне потом рассказывал, как еще до войны брал агента на нашей стороне, в Приморье, вот только места не назвал. Так вот. Агент этот, чистокровный самурай и офицер, перешел границу под видом просоветски настроенного китайца, чудом убежавшего от японцев. И для пущей достоверности ему свои же собственные землячки отрезали под наркозом оба уха по самый корешок – якобы это его в тайной полиции пытали. Ничего себе, а? Вот немцы в жизни бы не стали калечить своего офицера, и наши тоже, да и никто в Европе бы не стал. А тут вам не Европа… Чуть ли не два года этот безухий продержался – ну, потом как-то его разоблачили… Как вам народец?

Словом, в большом городе японцы уж наверняка оставили немало агентуры. Гусар говорил, что домик стоит уединенно, на отшибе, там хоть взвод прячь…

Идти недолго, точно, полкилометра. Вышли мы на утоптанную-укатанную дорогу. Справа – городская околица, слева, впереди – та самая рощица, которую Гусар обрисовал. И точно, домик там виднеется… По дороге, несмотря на ранний час, в превеликом множестве в обе стороны движутся китайцы, везут на двухколесных тележках груды тюков, мешков, охапки соломы какой-то. Грузовые рикши, ага. И наверняка они тут объявились, когда лишь самую чуточку рассвело. Китаец трудолюбивый, как муравей.

Подошли мы к тому месту, где ближе всего сворачивать к домику. Сошли с дороги. Тут за спиной у нас орут благим матом понятно что:

– Мяо-мяо-мяо! Сяо-сяо-сяо!

Бросивши свою тележку, подбегает к нам китаец, заступает дорогу и начинает что-то тараторить. Я по-китайски заучил десяток слов. «Тунчжи» – это я еще понимаю. Это – «товарищ». А больше не понимаю ни черта. Он тараторит, аж захлебывается, на домик показывает, обеими руками семафорит.

Сказал я ему чистую правду:

– Во бутунды, шеньмае бутунды.

Мол, ничего не понимаю. Он тараторит, глаза из раскосых круглыми сделались, и по жестикуляции уже становится ясно, что он нам пытается втолковать, что идти туда не стоит. Глупости. Японцы тут нигде не оставили мин, и уж не стали бы минировать эту околицу, где тропинка в рощице, ведущая к домику, высокой травой заросла – кстати, ненарушенной, так что мины там ни за что не поставишь незаметно, даже гораздые на выдумки японцы не смогли бы. Кроме мин, опасаться нечего. Если там все же засели японские агенты – нас трое с автоматами, и мы прошли огни и воды, как цыплят, не возьмешь. К тому же я, всерьез поразмыслив насчет японского шпионажа, прихватил ракетницу и отдал кое-какие приказы. Красная ракета – и моментально тут будут две «тридцатьчетверки». Посмотрим, кто кого повяжет.

Когда этот крикун мне надоел, я его без церемоний посторонил стволом автомата, и мы пошли. Он еще что-то орал вслед, но за нами не пошел. И очень быстро я усмотрел, что тут не так.

Домик выглядит в точности, как его описывал Гусар: посреди хлипкой рощицы, каменный, в три окна по фасаду. Вот только выглядит он не обитаемым, а полуразрушенным и давным-давно заброшенным: каменные стены остались, но вместо крыши торчит лишь половина стропил, остальное вместе с кровлей куда-то начисто пропало, может, внутрь обрушилось, может, еще что. Окна все – дыры, хотя Гусар говорил: домик уютный такой, небольшой, но аккуратный, окна не промасленной бумагой затянуты, как в обычной китайской фанзе, а со стеклами. Нет ни единого стекла, только кое-где пыльные осколки торчат. Крылечко каменное, оно осталось, а вот никаких таких перил с красивыми балясинами и в помине нет. Ничуть непохоже, что тут случились боевые действия или бомбежка – да и не было тут ничего подобного, мы город заняли без единого выстрела. Просто – полное запустение, словно домишко этот забросили черт-те сколько лет назад, давным-давно, и он естественным порядком понемногу обветшал и развалился…

Скомандовал я – и ворвались мы туда с трех сторон. Никаких японцев, вообще ничего живого. Мебелишка какая-то валяется, разломанная, картинки на стенах все в пыли, почти и не рассмотреть, а на полу пыли пальца на два, ноги вязнут. Ох, долго домик заброшенным простоял… И только в одном месте целая дорожка вытоптана, и там, где четко отпечатались одиночные следы, видно, что они в точности как наши, от наших советских кирзачей.

Идем по следам, в другую комнату. Там то же самое: пыль, остатки мебели, полное запустение. А посреди комнаты навзничь лежит Гусар – и лицо уже этакой характерной восковой бледности, какую мы у покойников видели сто раз. Коченеть уже начал. Никаких следов борьбы, ничего такого, иначе видно было бы, с такой-то пылью. Никто сюда не заходил, кроме него, ручаюсь, на лице застыла не гримаса, а натуральная улыбка, широкая, счастливая, словно он в свой последний миг видел что-то чрезвычайно для себя приятное и себя от радости не помнил. Не видно никаких ранений, ни пулевых, ни от холодного оружия. Лег человек и помер, с радостной улыбкой на лице. И крутится у меня в голове: а ведь точно, умер довольным и счастливым…

Особенно не раздумывая, вышел я из дома и дал ракету. Очень быстро подъехали, как и было приказано, два танка из первого взвода. Обыскали домишко, там всего-то четыре комнаты, и повсюду одно и то же. Полное запустение, пылища, хлам. И никого там не бывало, кроме Гусара, никаких других следов.

Особистов при батальоне не было. Погрузили мы Гусара на броню, заскочили сами – и айда оттуда. На дороге толпой стоят китайцы, отчего-то побросавшие тележки, молчат, смотрят непонятно, будто каменные болванчики. И как шарахнулись они всей толпой, хотя танки должны были проехать в стороне…

Ну, вскоре мы выступили на соединение с полком. И чуть ли не до вечера двигались к месту нового назначения. Когда обосновались на стоянку прочно, как и следовало ожидать, объявились особисты. Как им и положено, начали прикидывать, не имеем ли мы дело с жертвой японского шпионажа. Уполномоченный СМЕРШа объявился с такими же мыслями.

Только никто ничего не знал. И я в том числе. Поскольку нужно было как-то объяснять, как это я, такой догадливый, именно в ту развалюху поперся, я уже обдумал заранее, что говорить. Слышал я краем уха, как болтали мои орлы – уж не помню, кто, не стал вникать – будто в этом самом домике спрятан старый китайский клад. И, я так полагаю, Гусар, про него прослышав, темной ночкой отправился его искать. Потому что другого объяснения у меня, товарищи, попросту не имеется. Не рассказывать же им про девушку-гадальщицу и все прочее? Категорически мне не следовало допускать такие нарушения, какое я допустил, разрешив Гусару к ней еще раз сходить…

Они покрутили головами, но записали в точности. Другие и того не знали. Врачи разводили руками: не нашли они ни ран, ни следов отравы в организме. Словно сердце вдруг взяло да и остановилось. Расследование шло вяло, без всякого энтузиазма, и свернули его быстро. Ну, а потом впереди объявился противник, и всем стало не до того…

Так уж сложились обстоятельства, что после войны я начал продолжать образование: экстерном сдал за десять классов, тогда это было можно, потом институт. Тяжеленько пришлось, но так уж сложилось. Книги стал читать гораздо усерднее, чем до войны.

И только лет через пятнадцать попалась мне китайская книжка. Так и называлась: «Рассказы о чудесном». Автора не помню, китайские имена у меня в памяти не ложатся. Так вот, таких случаев, похожих, у него на целую главу.

Оборотень. Лиса женского пола. Девушка-лиса. Хотя попадаются и мужского. По всей Европе и у нас тоже в сказках оборотни превращаются главным образом в волков. А у китайцев вот лисы. Поселяется такая вот девушка-лиса в каком-нибудь заброшенном домишке вроде того, что я видел – и завлекает к себе мужиков, чтобы крутить с ними любовь. Это не просто оборотень, а еще что-то наподобие ведьмы – и потому человек ни о чем таком не подозревает. Ему-то кажется, что дом целехонький и уютный, а девушка самая настоящая…

Кончается сплошь и рядом по-разному. Кому как повезет. Там пишется: бывает, что незадачливый любовничек всего-навсего просыпается однажды посреди пыли и запустения, а потом узнает от людей, что дом сто лет стоял заброшенный, и никаких девушек там не бывало – ну, и соображает, что к чему. Ну, а невезучие… Вот так их и находят потом, как мы Гусара нашли. Это уж на какую лису напорешься, бывают злые, а бывают и подобрее, живьем оставят. Как повезет.

Не скажу, чтобы я этому верил на все сто. Никак не берусь утверждать, что Гусар, бедолага, напоролся на лису. Плохо я верю во всякую мистику. Но ведь очень похоже, как по книжке, не знаю, что и думать…

Александр Бушков «Рельсы под луной»




Tags: Есть много друг Горацио на свете
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 20 tokens
Узнаю нашу страну, в одной новости может быть катастрофа, чудесное спасение, а ведь это действительно было чудо и как итог мародерство. Фото: Георгий Малец (Мартин) Не смотря на то, что место приземления самолета Airbus A321 Уральских авиалиний отцеплено, находятся люди которые решили…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments