beam_truth (beam_truth) wrote,
beam_truth
beam_truth

По всему фронту. Уже 22 июня 1941 года были убиты первые военнопленные. часть 2

То, что подобные злодеяния могли совершаться и на основе приказов по армиям, подтвердил полковник Гаевский из 29-й танковой дивизии в своем показании о расстреле младших немецких офицеров от 6 августа 1941 г.[57] И было вполне логично, что, как показал советский лейтенант фон Гранц, батальонный адъютант в 800-м стрелковом полку, уже перед наступлением на Прокоповку 9 сентября 1941 г. был дан приказ не брать пленных.[58] Расстрел раненых офицеров при этом оставил за собой лично комиссар этого полка. Как и другие военнопленные советские офицеры, плененный командир 141-й стрелковой дивизии генерал-майор Тонконогов также заверял на своем допросе в августе 1941 г., что о расстрелах немецких пленных ему ничего не известно и что убийство раненых могло объясняться только "недисциплинированностью на поле боя".[59] При этом впоследствии стало известно, что именно генерал-майор Тонконогов сам приказал[60] расстрелять немецкого офицера за отказ от дачи показаний. Другой советский генерал 19 сентября 1941 г. потребовал от раненого фельдфебеля Зейбота из 35-го моторизованного пехотного полка данных о населенном пункте, еще не занятом немцами, и, как показал под присягой опрошенный, заявил при этом, что "медленно замучает меня до смерти", если информация окажется неверной.[61] Этот советский генерал позднее также был пленен немцами.

Допускаемый международным правом отказ от дачи показаний вообще вновь и вновь использовался в штабах как повод (возможно, даже взятый за правило), чтобы расстреливать военнопленных. Так, если привести некоторые из множества примеров,[62] 14 октября 1941 г. в Ильинском командир немецкой саперной роты после 20 минут, отпущенных ему на обдумывание, и после того, как ему еще разрешили написать письмо своим близким, был расстрелян лично начальником штаба 53-й стрелковой дивизии, точно так же, как немецкий обер-ефрейтор - по распоряжению подполковника Чичерина,[63] начальника штаба неуказанной дивизии. Хотя соответствующие действия также со стороны армейских, корпусных и дивизионных штабов вновь и вновь подтверждаются доказательствами, "общего приказа" по расстрелу пленных на этой стадии, похоже, не существовало, так что большое число таких убийств, согласно показаниям советских офицеров, политработников, врачей и солдат, уже в июле 1941 г. объяснялось с немецкой стороны "отдельными или специальными приказами" различных командных инстанций. При этом военнопленные офицеры и комиссары обвиняли в издании таких приказов друг друга,[64] но, видимо, ответственность несли в первую очередь комиссары, у которых было и больше возможностей и склонности ликвидировать, помимо офицеров, также "капиталистов" или "фашистов". Поскольку "Советы", как констатировал 15 сентября 1941 г., подводя итоги, штаб оперативного руководства Вермахта,[65] "зверски убивали по всему фронту с первого дня Восточной кампании", отпадает и слышимый иногда аргумент, что речь шла именно о мерах возмездия за применение немецкой стороной пресловутых директив о комиссарах, которые к тому же вообще не были известны в Красной Армии в начальной стадии войны.

Тот факт, что советские командные структуры, как доказано, вновь и вновь отдавали приказы расстреливать военнопленных, отказывающихся дать показания, вовсе не противоречил одновременному стремлению воспрепятствовать самовольным расстрелам в частях, чтобы получить военнопленных, доставленных в целях допроса. Об этом имеется многообразный материал: так, командир 168-го кавалерийского полка 41-й Отдельной кавалерийской дивизии полковник Панкратов и комиссар полка старший политрук Кутузов в тяжелейший период зимы, 28 декабря 1941 г., выражали недовольство и тем самым признавали, что подчиненные командиры частей тотчас расстреливают "немецких пленных фашистов" вместо того, чтобы приводить их в штаб, что препятствует разведке положения врага.[66] Начальник штаба неуказанной (видимо, 65-й стрелковой) дивизии майор Котик и комиссар штаба, батальонный комиссар Кица предостерегали от самосудов и от того, чтобы просто расстреливать плененных солдат и офицеров, как было до сих пор, "вообще их не выспросив".[67] Поскольку такие случаи особенно часто встречались в 38-м стрелковом полку, командиру и комиссару полка теперь пригрозили в случае повторения строгим наказанием. Полковник Кашанский, начальник штаба 30-й стрелковой дивизии, уже в начале июля 1941 г. указал в приказе на безусловную необходимость направлять военнопленных, даже "в тяжелораненом состоянии", в дивизионный штаб с целью допроса.[68] Начальник штаба 62-й армии генерал-майор Москвин, военный комиссар штаба, полковой комиссар Зайцев и начальник разведотдела полковник Герман запретили подчиненным соединениям (31-я, 87-я, 196-я, 131-я, 399-я, 112-я стрелковые дивизии, 33-я гвардейская стрелковая дивизия, 20-я мотострелковая бригада), пригрозив строгими наказаниями, "расстрел совершенно безразлично какого числа пленных на поле боя",[69] но тем самым, похоже, оставили открытой возможность расстрела в дальнейшем. А начальник штаба армии (видимо, 14-й) на мурманском участке полковник Малицкий и комиссар штаба, батальонный комиссар Бурылин 8 сентября 1941 г. выразили в приказе недовольство, что подчиненные соединения, например, 88-я стрелковая дивизия, перешли к тому, чтобы попросту ликвидировать по дороге транспорты с пленными, не доставляя их в штаб,[70] что, однако, критиковалось не как, скажем, нарушение принципов гуманизма и международного права, а просто как "недостаток в организации войсковой разведки".

О методах допросов в штабах один из тех, кто должен был об этом знать, пленный полковой комиссар, сообщил зимой 1941/42 гг., что уже в полковом штабе, наряду с простым, существовал и "тяжелый допрос", а в армейских штабах - своего рода "тяжелейший допрос", проводимый особым отделом НКВД.[71] При "тяжелом допросе" в полковом штабе военнопленного, если он отказывался дать показания, в присутствии командира и комиссара полка "держали за голову и за ноги по одному из присутствовавших солдат, и он получал 5-10 ударов палкой по ягодицам и спине. Если пленный после этого еще не готов к показаниям, то удары продолжаются еще примерно 5-10 минут в усиленной форме. Тем временем его спрашивают еще несколько раз. Побои прекращаются только тогда, когда пленный теряет сознание или умирает". О "тяжелейшем допросе" в армейском штабе майор Киянченко из штаба 19-й, а затем 33-й армии сообщил, "что НКВД избивает раздетых догола пленных резиновыми дубинками и что при этом отбиваются и уши, поскольку удары следуют также в лицо. Кроме того, им там вырывают ногти на руках. Еще один метод - отбивать кончики пальцев рук острыми ножами. Чтобы повысить действенность, кончик пальца отрубается не одним ударом, а постепенно, несколькими ударами". При соответствующих допросах в дивизионном штабе в отношении также раздеваемых здесь военнопленных использовались плетеные кожаные ремни. Если военнопленный после "тяжелого допроса" давал лишь малозначимое показание, то его "затем расстреливали по приказу командира полка".

Вообще после того, как допрос, наконец, проводился, командные структуры больше не участвовали в дальнейшей судьбе пленного, а передавали его в особый отдел НКВД, "о котором известно, что он расстреливает всех пленных". Так, например, интендант 57-й танковой дивизии Розенцвейг, согласно показанию начальника оперативного отделения в штабе 1-й Пролетарской моторизованной дивизии подполковника Ляпина, 16 сентября 1941 г. после допроса, не долго думая, лично застрелил двух немецких офицеров. Один советский полковник сообщил 21 февраля 1942 г. о расстреле немецкого офицера-летчика даже в присутствии командующего 3-й армией генерал-лейтенанта Кузнецова и других высоких офицеров армейского штаба.[72]

Начальник штаба 47-й армии, воевавшей на Кавказе, полковник Васильев, военный комиссар штаба, старший батальонный комиссар Маков и начальник разведотдела подполковник Баранов, сославшись на обычные убийства военнопленных в частях в 1942 г., привели пример расстрела двух летчиков 83-й Отдельной морской стрелковой бригадой. Командирам и комиссарам всех войсковых частей запретили тогда не расстреливать пленных в принципе, а лишь "расстреливать военнопленных без разрешения Военного совета армии".[73] Впрочем, о том, как в этой армии поступали с экипажами немецких самолетов после допроса, сообщил офицер связи при оперативном штабе Туапсинского оборонительного района (ТОР) лейтенант Редко 26 ноября и 1 декабря 1942 г.:[74] "В штабе 47-й армии 3-х немецких летчиков допрашивали три дня, им не давали есть, затем им пришлось снять униформу, вырыть самим себе могилу, и они были расстреляны". Уже в директиве начальника политотдела 9-й кавалерийской дивизии комиссарам всех частей от декабря 1941 г. говорится: "Разъясните бойцам и командирам, что враг нигде не найдет пощады, в смысле - и в высших штабах тоже... Мы всегда придем вовремя, чтобы разобраться с ними. Ни один захватчик не покинет нашу землю живым".[75] "Служба Вермахта по расследованию нарушений международного права", изучив трофейные документы и сотни показаний пленных, выразила свое мнение в памятной записке от марта 1942 г.: причиной для запрета убийств пленных в частях "ни в малейшей мере не послужила, например, забота об обращении с военнопленными согласно международному праву, а исключительно заинтересованность в доставке военнопленных со стороны русских штабов, заботящихся о своей разведке".[76]

И, тем не менее, в некоторых документах, наряду с соображениями чисто военной пользы, проскальзывает нечто вроде политического мотива. Так, командующий 5-й армией генерал-майор Потапов (член Военного совета дивизионный комиссар Инкишев [Никишев?], начальник отдела политической пропаганды бригадный комиссар Кольченко) в своем приказе № 025 от 30 июня 1941 г. хотя и охарактеризовал расстрелы немецких офицеров и солдат как "вполне правомерные", но одновременно запретил на будущее "самостоятельные" расстрелы, причем не только для того, чтобы получить возможность сначала допросить немецких солдат, но и по скорее политическому соображению содействия разложению немецкой армии.[77] Начальник отдела политической пропаганды 31-го стрелкового корпуса бригадный комиссар Иванченко, похоже, все еще ошибочно исполненный классовых идей, в своем приказе № 020 политорганам 193-й стрелковой дивизии от 14 июля 1941 г.[78] сетовал не только на то, "что пленных душат и закалывают", но и на "позорные случаи... грабежа", то есть насильственного отнятия даже "часов, карманных ножей и бритв". Бригадный комиссар, очевидно, несколько оторванный от жизни, указывал на политическую вредность этого "недостойного Красной Армии обращения с пленными" и разъяснял подчиненным политическим органам, "что немецкий солдат - рабочий и крестьянин - воюет не по своей воле, что немецкий солдат, если он сдается в плен, перестает быть врагом", что, следовательно, нужно "принять все меры для пленения солдат и особенно офицеров". И, совершенно не понимая политической линии и реальной ситуации, он добавил: "Помните, что пленным разрешено сохранять все личные вещи, носить униформу и даже свои ордена".

Аналогично начальник штаба 21-й армии, репрессированный позднее генерал-майор Гордов и комиссар штаба, бригадный комиссар Погодин в приказе от 8 августа 1941 г., доведенном также до сведения военного прокурора и начальника особого отдела НКВД 21-й армии, еще раз настойчиво внушали частям о мнимом "запрете правительства" "грубо обращаться с пленными и отнимать у них личное имущество", идет ли речь о "золотых часах" или о "носовых платках"[79] - более чем наивное представление об обычной практике солдат Красной Армии. "Позорящие" Красную Армию мародерские бесчинства надлежало прекратить немедленно. Политический мотив звучал (возможно, уже менее отчетливо) и в других приказах - так, когда командир 6-го стрелкового корпуса генерал-майор Алексеев, военный комиссар, бригадный комиссар Шаликов и начальник штаба полковник Еремин 23 июля 1941 г. объявляли, что командные структуры не могут получить данных о положении врага, "поскольку многие части корпуса до сих пор расстреливали пленных".[80] Начальнику отдела политической пропаганды 159-й стрелковой дивизии батальонному комиссару Севастьянову и начальнику особого отдела Рахуву за "возмутительный случай" самовольного расстрела как-никак был объявлен выговор. Одновременно командирам дивизий и других частей корпуса пригрозили, что ответственные за нарушение международных норм будут впредь "строжайшим образом" привлекаться к ответственности. И еще 2 декабря 1941 г. начальник штаба Приморской армии в Севастополе приказом № 0086 обратился против распространенной практики "уничтожения" военнопленных без предварительного допроса. Он тоже усматривал в "многократно практикуемом методе расстрела пленных уже при задержании отпугивающее средство для врага, которое затем удерживает его от сдачи".[81]

Приказы такого рода восходили к той стадии войны, когда старый лозунг коммунистической классовой борьбы "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" еще продолжал для проформы сохраняться. Этот лозунг, как теперь говорилось, частично приводил к "неуверенности" и "дезориентации определенного слоя военнослужащих армии". Отныне, когда, как открыто признавалось, нужно было "уничтожать всех фашистских извергов", оказалось целесообразно заменить пролетарский лозунг другим программным лозунгом. 10 декабря 1941 г. начальник Главного политического управления Красной Армии армейский комиссар 1-го ранга Мехлис директивой № 278 распорядился устранить лозунг "Пролетарии всех стран..." и помещать отныне во главе всех изданий политорганов, от армейской газеты "Красная звезда" до последней листовки, ясно видимый лозунг "Смерть немецким оккупантам!",[82] который должен был теперь служить неизменным руководящим принципом для всей Красной Армии и восприниматься в этом смысле дословно.

Примечания

[57]. BA-MA, RW 2/v. 151, 6.8.1941.

[58]. BA-MA, RW 2/v. 153, 24.1.1942.

[59]. Vernehmung des General-Major Tonkonogow, o. D., Archiv des Verf.

[60]. BA-MA, RH 21-1/472, 16.8.1941.

[61]. BA-MA, RW 2/v. 153, 7.5.1942.

[62]. BA-MA, RW 2/v. 151, 17.10.1941; BA-MA, RW 2/v. 158, 19.1.1942.

[63]. Zayas, Die Wehrmacht-Untersuchungsstelle, S. 282.

[64]. BA-MA, RW 2/v. 158, 25.7., 27.7.1941.

[65]. Zayas, Die Wehrmacht-Untersuchungsstelle, S. 305.

[66]. BA-MA, RW 2/v. 158, 28.12.1941.

[67]. Ebenda, o. D.

[68]. Zayas, Die Wehrmacht-Untersuchungsstelle, S. 288.

[69]. BA-MA, RW 2/v. 158, 9.9.1942.

[70]. BA-MA, RW 2/v. 151, 29.11.1941.

[71]. BA-MA, RW 2/v. 153, 16.4.1942.

[72]. BA-MA, RW 2/v. 158, 21.2.1942.

[73]. BA-MA, RH 20-17/368, 1942.

[74]. Hoffmann, Kaukasien 1942/43, S. 122.

[75]. BA-MA, RW 2/v. 151, o. D.

[76]. Zayas, Die Wehrmacht-Untersuchungsstelle, S. 306.

[77]. BA-MA, RW 2/v. 158, 14.9.1941.

[78]. Ebenda, 14.7.1941.

[79]. Ebenda, 8.8.1941.

[80]. BA-MA, RH 24-3/134, o. D.; BA-MA, RW 2/v. 151, 29.11.1941.

[81]. BA-MA, RW 2/v. 158, 8.9.1942.

[82]. BA-MA, RH 20-17/330, 10.12.1941; BA-MA, RH 2/2411, 26.1.1942.


Сталинская истребительная война

Иоахим Гофман


  Иоахим Гофман. Сталинская истребительная война (1941-1945 годы).
   Планирование, осуществление, документы.


   Joachim Hoffmann. Stalins Vernichtungskrieg 1941-1945.
   F.A. Verlagsbuchhandlung GmbH, München, 1998.
   Москва, 2006.

   Скачать DOC-файл

http://hedrook.vho.org/hoffmann/
Tags: "неудобная" история
Subscribe
promo nemihail 13:00, yesterday 328
Buy for 20 tokens
Это современная история кровавой мести – трагедия, каких быть не должно. Однако это случилось и молчать об этом опасно и даже преступно. Фото: архив Резы Дегати Цель моего поста не сеять межнациональную рознь, скорее наоборот, мы должны знать правду, о тех событиях, чтобы они больше…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments