beam_truth (beam_truth) wrote,
beam_truth
beam_truth

Сталинский аппарат террора. Как фабриковались "массовый героизм" и "советский патриотизм". часть 1

Ранее уже стало ясно, что Красная Армия, наряду с аппаратом военного командования, зиждилась еще на одном столпе - автономном политическом аппарате, который обладал собственной субординацией и был непосредственно подчинен начальнику Главного управления политической пропаганды (с июля 1941 г. - Главное Политуправление), пресловутому армейскому комиссару 1-го ранга Мехлису. К этому добавлялось еще одно зловещее учреждение, функционировавшее скрытно, но тем более опасное, - аппарат террора НКВД, который в организационном плане не имел отношения к Красной Армии и получал свои указания от наркомата внутренних дел во главе с Берией. Система власти Советского Союза, как говорилось, руководствовалась простым принципом: тот, кто не верил пропаганде, ощущал на себе террор. И в Красной Армии тоже были предусмотрены для этого наилучшие организационные условия.

Не совсем необоснованное недоверие Сталина к надежности "командного состава" и войск Красной Армии вообще вызвало 16 июля 1941 г. в армии, а 20 июля в Военно-морском флоте весомые организационные последствия. Ведь с этих дней во всех корпусах, дивизиях, полках, в штабах военных учебных заведений и учреждений, а также в технических частях - танковых батальонах и артиллерийских дивизионах, с декабря - также в стрелковых батальонах учреждался "институт военных комиссаров", во всех ротах, батареях, эскадронах, эскадрильях в соответствующей функции - "институт политических руководителей" (политруки), которые при выполнении своих задач использовали политотделы. На уровне армий и фронтов эти же задачи взяли на себя высокопоставленные партийные функционеры в роли членов Военных советов. Согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР "Законодательные предписания о военных комиссарах в Красной Армии", подписанному председателем Президиума Калининым 16 июля 1941 г.,[1] командующие и командиры частей в тот же день лишились принадлежавших им до сих пор политических функций, которые теперь, в роли военных комиссаров или политруков, в полном объеме приобрели их прежние заместители по вопросам политпропаганды.

Однако этим в большинстве своем "совершенно необразованным в военном отношении" функционерам была вверена в армии не только политическая ответственность, но и "ответственность за военную работу", ответственность "в военном отношении". Хотя формально они были лишь "равноправными" с командирами, но на практике являлись вышестоящими по отношению к ним и в действительности были их соглядатаями, ведь они имели право и обязанность "строго контролировать выполнение всех приказов высшего командного состава" и "ставить в известность Верховное командование и правительство о командирах и политработниках, которые недостойны имени командира и политработника и которые своим командованием роняют честь Красной Армии". Войсковой командир даже в должности командира дивизии больше не мог принимать решений от себя также в оперативных и тактических вопросах, а был низведен до роли исполнительного органа, простого военспеца. Ведь все приказы командира без подписи военного комиссара, представлявшего "партию и правительство в Красной Армии", являлись недействительными, а приказы комиссара или политрука без подписи командующего или командира были действительны и в любом случае должны были выполняться. Как показал комиссар 280-й стрелковой дивизии Мартынов 5 июня 1942 г., военный приказ подлежал исполнению лишь тогда, когда комиссар ставил на нем служебную печать, находившуюся только в его распоряжении.

Какое значение придавалось в Красной Армии политическому аппарату, показывало не только главенствующее положение военных комиссаров, но и многочисленный личный состав политуправлений и политотделов, находившихся в их распоряжении. Так, например, личный состав политотдела стрелковой дивизии, согласно данным как командира 436-го стрелкового полка майора Кононова и начальника оперативного отделения 137-й стрелковой дивизии капитана Нагельмана, так и функционера центрального аппарата НКВД Жигунова, насчитывал 25 человек: дивизионный комиссар, начальник политотдела и еще 23 сотрудника. Тем самым политотдел превосходил по численности персонал военного штаба дивизии. Если к тому же принять во внимание политорганы полков, батальонов, рот, то (с учетом партийных и комсомольских секретарей и политинструкторов, но без учета многочисленных агентов и шпиков и рядовых членов партии и комсомола) получается совокупная численность в 559 штатных функционеров.

Сфера задач политического аппарата была уточнена в "Программе для комиссаров и политруков в Ленинграде", изданной армейским комиссаром 1-го ранга Мехлисом 19 августа 1941 г. вслед за приказом № 270 Ставки Верховного Главнокомандования.[2] Согласно ей, военный комиссар, "наряду с командиром", однозначно являлся и "военным руководителем своего подразделения". Он должен был следить и шпионить не только за всем составом рядовых, но и за командирами, командованием частей и офицерами и при этом "сотрудничать с органами военной прокуратуры, трибуналов и особых отделов". Военные комиссары и политруки должны были обеспечивать "безусловное выполнение" всех боевых приказов и отвечали за то, чтобы солдаты "храбро" и с "неизменной готовностью" "сражались до последней капли крови с врагами нашей Родины". Стало быть, именно они в первую очередь гнали красноармейцев под огонь, невзирая на потери. Одновременно комиссар был обязан "вести беспощадную борьбу с трусами, паникерами и дезертирами, твердой рукой восстанавливая революционный порядок и военную дисциплину". Это означало, иными словами, "расстреливать на месте" каждого военнослужащего, независимо от ранга, при попытке перейти к врагу (или сдаться в плен) или при проявлениях "нежелания наступать". Точно так же это значило "беспощадное" уничтожение "трусов и паникеров, малодушных и дезертиров", то есть всех, "кто самовольно, без приказа оставляет позицию". В бою с трусливыми командирами надлежало поступать в соответствии со сталинским приказом № 270. "В рядах Красной Армии, - гласил призыв Мехлиса к военным комиссарам, - нет и не может быть места для маловеров, трусов, паникеров, дезертиров и малодушных."

Господствующая роль комиссаров и политруков в Красной Армии в качестве соглядатаев и погонщиков приводила к тому, что масса военнослужащих видела в них объект страха и неприязни. Это касалось, в частности, и офицеров, чьи командные прерогативы были сужены и которые зачастую подвергались и личной угрозе, а потому не проявляли сдержанности в оценках - во всяком случае, перед немцами. Так, командир 49-го стрелкового корпуса генерал-майор Огурцов, кстати говоря, заклеймивший советский режим "как величайший обман народа в мировой истории",[3] 11 августа 1941 г. "с величайшим ожесточением высказался о сотрудничестве со своим политическим комиссаром", который хотя и не обладал "никакими военными знаниями", но был наделен "неограниченными полномочиями" и имел "решающее слово во всех вопросах". Этим оказывалось значительное влияние на боевые действия "в ущерб корпусу". Военный комиссар постоянно угрожал доносами.

Точно так же командир 139-й стрелковой дивизии полковник Логионов сообщил 14 августа 1941 г. о глубокой пропасти между офицером и комиссаром, которая преодолевалась "лишь с помощью страха и террора". Командир 43-й стрелковой дивизии генерал-майор Кирпичников сказал 30 сентября 1941 г., что комиссары связывают командиров "по рукам и ногам" и попросту душат "их творческие силы и их оперативное мышление".[4] "Каковы условия, - гласил "разочарованный" ответ капитана ВВС (военного инженера) Огрызко 19 сентября 1941 г.,[5] - вы можете легко себе представить, если учтете, что на каждого военного командира приходится политкомиссар или контролер... В целом по армии на 2-х солдат приходится третий, который служит этому аппарату как член комсомола, партии или НКВД. В офицерском корпусе соотношение 1:1." И это подтвердил командующий 19-й армией и всей окруженной под Вязьмой группировкой (19-я армия, 20-я армия, влившаяся в ее состав 16-я армия, 32-я армия, 24-я армия, оперативная группа Болдина) генерал-лейтенант Лукин[6] на основе собственного опыта: командующий армией больше не в состоянии сделать "ни единого самостоятельного шага". "Его окружают комиссары, шпики и собственный Военный совет... И у генералов есть свои шпики, они имеются у командиров полков и т. д." Если это относилось в целом уже к сравнительно "открыто" работавшему политическому аппарату, то что же говорить о секретно функционировавшем подлинном аппарате террора в Красной Армии, аппарате НКВД, который в дальнейшем будет подвергнут более детальному рассмотрению.

Об НКВД (народный комиссариат внутренних дел), ведавшем миллионами убийств, системой концлагерей (ГУЛаг), постоянным подавлением и терроризированием жителей Советского государства и несшем ответственность за это, использовавшем для выполнения своих функций соответствующие подчиненные органы и специальные войска, написано уже так много, что в этом месте нет нужды в общих рассуждениях. Добавим здесь лишь небольшое, но характерное сообщение из начальной стадии войны о методах деятельности этой преступной организации. Начальник управления разведки и контрразведки Верховного главнокомандования Вермахта адмирал Канарис представил в июле 1941 г. доклад об осмотре здания советского посольства в Париже, то есть экстерриториального дипломатического учреждения.[7] Согласно докладу, выяснилось, что один боковой флигель парижского посольства "был оборудован под центр ГПУ с приспособлениями для пыток, экзекуций и для устранения трупов" - видимо, уникальное явление в истории дипломатии цивилизованных государств. В докладе высказано предположение, "что в свое время здесь были устранены и трупы различных белых русских генералов, которые несколько лет назад таинственным образом исчезли в Париже".

16 июля 1941 г., когда Сталин сообщил о предстоящем осуждении арестованных генералов из штаба Западного фронта и нескольких генералов, попавших в плен, им было принято и решение восстановить в Красной Армии, наряду с "институтом военных комиссаров и политических руководителей", аппарат НКВД, точнее - особые отделы НКВД. Постановление Государственного Комитета Обороны от 17 июля 1941 г. вновь подчинило непосредственно НКВД особые отделы, включенные в состав наркомата обороны в качестве органов 3-го управления НКО лишь в марте 1941 г.[8] - что угодно, но только не чисто административная мера, которую нарком Берия более детально описал в приказе от 18 июля 1941 г. и обосновал "славными чекистскими традициями", то есть большим опытом в осуществлении массового террора.

Показательно, что существование в Красной Армии секретной террористической организации "особые отделы", наделенной неограниченными полномочиями,[9] вплоть до наших дней осталось практически неизвестным, и, например, в западногерманской публицистике речь всегда ведется лишь о так называемых "политических комиссарах" (имея в виду военных комиссаров и политруков). И именно этот филиал НКВД должен был решать в вооруженных силах задачу величайшей важности. Ему была поручена "решительная борьба со шпионажем и предательством в частях... и ликвидация дезертирства непосредственно в прифронтовой полосе", а также "беспощадная борьба против враждебной тайной деятельности трусливых предателей и дезертиров". В соответствии с этим особые отделы всех уровней, вплоть до дивизий (дивизионный особый отдел), получили полномочия в любое время арестовывать дезертиров из числа солдат, сержантов и - в безотлагательных случаях - офицеров и при необходимости расстреливать их на месте. Арест военнослужащих "среднего, высокого и высшего командного состава" сам по себе привязывался к предварительному разрешению особого отдела НКВД соответствующего фронта - конечно, едва ли более, чем формальное препятствие, поскольку, как показал и майор Кононов, это разрешение "в принципе разъяснялось", а в большинстве случаев и запрашивалось лишь после расстрела. На практике дело обстояло так, "что командир дивизии, когда расстреливали одного из его офицеров, получал затем краткое извещение".

Особые отделы НКВД существовали на уровне фронтов, армий, корпусов и дивизий, тогда как в штабе полка находился "уполномоченный" начальника особого отдела дивизии со своими сотрудниками. С целью охраны арестованных и для проведения расстрелов особый отдел дивизии располагал собственной стрелковой командой силой до взвода. Особые отделы, чей персонал, кроме того, имел право "всяческого контроля и просмотра всех документов" и участия по всех служебных совещаниях, являлись организацией, эффективность которой базировалась в первую очередь на системе шпионажа, пронизывавшей все разветвления армии. Приказ № 40 начальника особого отдела НКВД Отдельной 51-й армии, бригадного комиссара Пименова от 25 октября 1941 г.[10] дает представление о том, в каком объеме "советские патриоты" в Красной Армии подвергались слежке и доносам. Ведь Пименов угрожающим тоном сетовал на то, что в 276-й стрелковой дивизии "оперативными" тайными сотрудниками, доверенными лицами и агентами все еще не созданы во исполнение сталинского приказа № 270 и дополнительных приказов НКВД ни "массовая секретная служба", ни "широкомасштабная справочная сеть", ни "густая сеть агентов-осведомителей", ни "работоспособные агентурные ячейки". Хотя в каждую роту, наряду с "резидентом", надлежало внедрить не менее 8 "агентов-осведомителей",[11] в одной роте этой дивизии, как он указывал, на передовой находился только единственный шпик, так что "классово-враждебные", "контрреволюционные", "преступные элементы" могли беспрепятственно вести свою "подрывную работу".

Документальный материал особого отдела НКВД 19-й армии во главе с полковником (госбезопасности) Королевым дает некоторое представление об обычной каждодневной работе НКВД, следившего, между прочим, также за военными комиссарами и политруками: она состояла, коротко говоря, в разоблачении, аресте и ликвидации "предателей". Постоянно приходилось обрабатывать "многие сотни сообщений" ротных доносчиков по поводу солдат. С 25 до 27 июля 1941 г. особый отдел только одной дивизии и его караульная команда арестовали "до 1000 беглецов с фронта". А вот что гласили некоторые случайно подобранные отдельные записи: "Перед строем расстреляны 7 человек... Далее расстреляны без приговора суда 5 человек: 3 дезертира и 2 изменника родины, которые попытались перебежать к противнику. По приговору военного трибунала расстреляны 3 дезертира, 16 самострелов, 2 перебежчика и 2 человека за самовольное оставление поля боя". "29 августа с. г. перед строем был расстрелян командир 3-го батальона 400-го стрелкового полка Юргин Федор, член ВКП(б). Юргин не выполнил приказ командира полка майора Новикова о наступлении".

Каковы были обычные методы, видно и из случайно обнаруженного "спецдонесения" особого отдела НКВД 264-й стрелковой дивизии начальнику особого отдела НКВД 26-й армии майору (госбезопасности) Валисю о первых боевых действиях 1060-го стрелкового полка.[12] Когда молодые солдаты 4-й роты 2-го батальона спасовали, станковые пулеметы открыли по ним огонь и убили не менее 60 из них: "Командир и политрук расстреляли всех, кто попытался сдаться". Согласно письму писателя Ставского "дорогому товарищу Сталину", только в 24-й армии в районе Ельни в течение нескольких дней августа 1941 г., по данным командования и политотдела, было "расстреляно за дезертирство, паникерство и другие преступления" 480-600 солдат.[13] Перед лицом таких цифр документы заполнены также данными о единичных и массовых расстрелах в частях Красной Армии. "Поразительно велико число каждодневных казней за дезертирство и самострелы", - гласило одно немецкое итоговое сообщение. Поэтому не удивительно, что, как сказано в одном месте, уже только существование особых отделов оказывало "на офицеров и солдат парализующее воздействие", или, как признавали перед немцами военнопленные генералы Снегов и Огурцов и другие высокопоставленные офицеры: "Страх перед таинственной властью НКВД был непреодолим", "среди всех офицеров царит сильный страх перед НКВД".[14] Это с готовностью признал 9 августа 1941 г. и командующий 6-й армией генерал-лейтенант Музыченко, который сам по себе мог быть причислен к верным системе офицерам: "НКВД - страшный орган, который может уничтожить каждого из нас в любой момент".[15] Один из тех, кто был близок к событиям, комиссар 176-й стрелковой дивизии Филев, коротко свел функции особых отделов к следующему: "Любая контрреволюционная деятельность тотчас беспощадно подавляется драконовскими мерами".[16]

Далеко идущее ограничение полномочий офицеров в пользу вновь введенных военных комиссаров и политруков и создание независимого от армии секретного аппарата НКВД показались Сталину еще недостаточными, чтобы должным образом держать за горло вооруженные силы, за которыми он следил с недоверием. На основе приказа № 001919 Ставки Верховного Главнокомандования, подписанного 12 сентября 1941 г. Сталиным и маршалом Шапошниковым,[17] в течение пяти дней в каждой дивизии надлежало сформировать так называемые заградительные отряды из "надежных бойцов", из "надежных, стойких, преданных командиров, политруков, младших командиров и солдат" , как говорится в другом месте, силой до батальона. Эти хорошо вооруженные, оснащенные также несколькими танками и бронемашинами заградительные отряды получили полномочия препятствовать самовольному отступлению фронтовых частей силой оружия и пристреливать всех впавших в панику солдат, которые хотели уклониться от боя.

Из исполнительного приказа № 04/00378 командующего 19-й армией генерал-лейтенанта Лукина и члена Военного совета дивизионного комиссара Шекланова от 15 сентября 1941 г. видно, что заградительные отряды формировались вовсе не только от случая к случаю, а действительно являлись штатными и "самостоятельными" частями. Однако, наряду с этими постоянными заградительными отрядами дивизий в "1 роту на 1 полк", располагавшимися на высотах артиллерийских позиций, уже в июле 1941 г. отмечены специально сформированные полковые заградительные отряды. По показаниям командира полка майора Кононова,[18] этим отрядам, формировавшимся перед боевыми действиями из членов партии и комсомола (для маскировки - всякий раз в ином составе), было приказано расстреливать всех "трусов", то есть всех тех, "кто по каким-либо причинам не рвался слепо вперед". В тыловых районах армий, особенно на дорогах и возле узловых пунктов, кроме того, расставлялись замаскированные заградительные команды "военного комиссара и начальника особого отдела", чтобы задерживать подозрительных солдат, переправлять их в "спецлагеря НКВД", где они "проверялись", то есть большей частью расстреливались.

В период кризиса 1942 г. заградительные отряды были восстановлены. Ведь Сталин в своем известном приказе № 227 от 28 июля 1942 г. вновь обратился к этому испытанному учреждению и подчеркнул свое требование еще одним дополнительным приказом от 31 июля 1942 г., подписанным им самим и теперешним начальником Генерального штаба генералом Василевским.[19] Согласно им, под руководством сотрудников особых отделов непосредственно за каждой дивизией устанавливались и подчинялись Военным советам армий хорошо вооруженные заградительные отряды до 200 человек в каждом. В случае беспорядочного отступления и они должны были опять же "расстреливать на месте паникеров и трусов". Если добавить к политуправлениям и политотделам, к особым отделам, к заградительным отрядам еще и юстицию военных прокуратур и военных трибуналов, а также введенные приказом № 227 штрафные батальоны и штрафные роты и, кроме того, принять во внимание варварские методы, использовавшиеся этими органами, то становится ясно кое-что о подлинных движущих силах так называемого "массового героизма" и "советского патриотизма" солдат Красной Армии в "Великой Отечественной войне Советского Союза". Однако именно применявшиеся методы еще требуют более детального рассмотрения.

В целом здесь можно констатировать, что бесчеловечное обращение с советскими солдатами отличалось от обращения с советским гражданским населением в районе военных действий только своей завершенностью. Девиз выдвинул Сталин, когда он 3 июля 1941 г. призвал не оставлять противнику "ни килограмма хлеба, ни литра горючего" и безусловно уничтожать "все ценное имущество... которое не может быть вывезено". 7 июля 1941 г. это было еще раз особо внушено населению советским радио.[20] Уничтожать следовало весь подвижной состав, все запасы сырья, все горючее, каждый килограмм хлеба и каждую голову скота. Осуществление провозглашенного теперь разрушительного принципа означало, что тем самым неизбежно разрушались и основы жизни гражданского населения. И точно так же должна была вызвать не поддающиеся учету последствия и подвергнуть население угрозе жесточайших репрессий со стороны немецких и союзных им войск развязанная в то же время, противоречащая международному праву партизанская война.

Уже 29 июня 1941 г. Совет Народных Комиссаров и ЦК ВКП(б) дали указание мобилизовать на борьбу против немцев все силы "советского" населения и организовать широкомасштабную народную войну в тылу врага.[21] Какой облик должна была носить эта "народная война", может прояснить типичная для многих аналогичных призывов[22] директива ЦК КП(б) Белоруссии от 1 июля 1941 г.,[23] которая поручала создаваемому "партизанскому движению"[24] следующие задачи: "Уничтожать любую связь в тылу противника, взрывать или повреждать мосты и дороги, поджигать склады горючего и продовольствия, грузовые машины и самолеты, устраивать железнодорожные аварии, уничтожать врагов, не давая им покоя ни днем, ни ночью, уничтожать их всюду, где их удастся настичь, убивать их всем, что попадется под руку: топором, косой, ломами, вилами, ножами... При уничтожении врагов не бойтесь применять любые средства: душите, рубите, жгите, травите фашистских извергов". Согласно показанию захваченного партизана Козлова от 1 октября 1941 г., член ЦК Казалапов из Хольма [Холмечь?], кроме того, призывал еще мучить немецких солдат и раненых "перед расстрелом, калечя их".[25]

Не только партизанские отряды и группы, рекрутированные из мужского населения отчасти насильно, под угрозой расстрела,[26] начали теперь партизанскую войну, противоправную с позиции международного права, вопиюще противоречившую духу и букве Гаагских конвенций о законах и обычаях войны. В нее было безответственно втянуто все гражданское население, как показывает уже обращение, направленное командующим Западным фронтом маршалом Советского Союза Тимошенко, а вместе с ним - членом Военного совета Булганиным 6 августа 1941 г. всем жителям "оккупированных врагом территорий".[27] "Атакуйте и уничтожайте немецкие тыловые связи, транспорты и колонны, сжигайте и разрушайте мосты, рвите телеграфные и телефонные провода, поджигайте дома и леса, - призывали они "рабочих, крестьян и всех советских граждан". - Бейте врага, мучьте его до смерти голодом, сжигайте его огнем, уничтожайте его пулей и гранатой... Чтобы производить разрушения в тылу врага, широко используйте местные средства, применяйте вспомогательные средства, требующие взрывчатки... Поджигайте склады, уничтожайте фашистов как бешеных собак." Обо всем этом было легко говорить тем, кто чувствовал себя в безопасности; последствия должен был нести народ. Ведь во всем мире нет армии, которая бы не использовала самые жесткие репрессии против такого метода ведения войны.

Некоторые листовки были обращены специально к русским женщинам.[28] С помощью утверждения, что немецкие солдаты "убивают маленьких детей на глазах у матерей, распарывают животы беременным женщинам, отрезают груди у кормящих матерей, насилуют жен, матерей и сестер и загоняют их в дома терпимости", женщины, "дорогие гражданки" призывались совершать чрезвычайно опасные акты, противоречившие международному праву. А для тех женщин, которые, как большинство из них на оккупированных территориях, ничего не жаждали так сильно, как скорого наступления сколько-нибудь сносных условий жизни, у Советов была наготове скрытая угроза: "Мы вскоре увидимся снова, мы скоро опять будем вместе с вами!" Каждый знал, что это должно было означать. Агентам поручалось составлять "точные списки" всех лиц, которые каким-либо образом общались с немцами или, возможно, всего лишь не смогли избежать размещения у себя немцев.[29] Как показал старший лейтенант Ковалев из 223-й стрелковой дивизии, население, кроме того, призывалось к отказу от работы.[30] Надлежало поджигать поля, леса и постройки. Сельское население должно было жечь зерно, разрушать сельскохозяйственные орудия, рабочие в городах - уничтожать машины и разрушать фабричные сооружения. "Да здравствует наш великий Сталин!" - кричали Тимошенко и Булганин населению,[31] которое призывали собственноручно лишать себя последних возможностей для жизни.

Чтобы подкрепить политику "выжженной земли", провозглашенную Сталиным 3 июля 1941 г. и введенную партийными и государственными органами директивой ЦК и Совнаркома уже 29 июня 1941 г., формировались так называемые "истребительные батальоны" из членов партии и комсомола и верных системе элементов.[32] Их задача состояла в том, чтобы осуществлять в угрожаемых врагом центрах и городах страны разрушения максимально возможного масштаба. По приказу Ставки Верховного Главнокомандования, под руководством Главного военно-инженерного управления и во взаимодействии с фронтовыми штабами, например, в Харькове, Киеве и других городах создавались и оперативные саперные отряды с единственной целью - взрывать или минировать все основные объекты и здания в регионе.[33] Кроме того, генерал-полковником Волкогоновым опубликован приказ № 0428 Ставки Верховного Главнокомандования от 17 ноября 1941 г.[34] В этом "страшном приказе", характерном своей "жестокостью", Сталин распорядился сформировать в каждом полку особые поджигательские команды, которые и в случае вынужденного отступления должны были совместно с партизанами и диверсантами "разрушать и сжигать дотла" все без исключения человеческие селения и жилища в немецком тылу на расстоянии 40-60 километров в глубину и на 20-30 километров вправо и влево от дорог. В этом разрушительном деле должны были участвовать соединенные силы авиации и артиллерии. Никакой оглядки на жившее ведь и здесь население, лишавшееся своего последнего убежища и изгонявшееся в ледяные заснеженные пустыни, не предусматривалось. "Ведь горели деревни и дома там, где немцев не было, - пишет Волкогонов. - Где были оккупанты, поджечь было непросто." "Пылали потемневшие крестьянские избенки. Матери в ужасе прижимали к себе плачущих детей. Стоял стон над многострадальными деревнями Отечества." Сталинский приказ, переданный фронтовым и армейским штабам, очевидно, исполнялся уже загодя, как показывают захваченные немцами документы о "систематических поджогах". Так, например, начальник штаба 1322-го стрелкового полка майор Жарков уже 17 ноября 1941 г. дал 1-му батальону боевое задание - будущей ночью сжечь деревни у Барыкова, Лутовинова и Крюковки и уничтожить людей (солдат и гражданских лиц), которые пожелают покинуть дома, гранатами и огнестрельным оружием.[35]

Бесчувствие Сталина к страданиям населения проявилось и в приказе, который он отдал 21 сентября 1941 г. командующему войсками под Ленинградом генералу армии Жукову, членам Военного совета Жданову и Кузнецову, а также представителю НКВД Меркулову.[36] Повод не скрывается, но и не вызывает особого доверия. Во всяком случае, указанные лица донесли, что немецкие войска посылают вперед к Ленинграду "стариков, старух, женщин и детей" с просьбой к большевикам сдать Ленинград и установить мир. Сталин отреагировал в привычной манере, "предельно жестоко" и с угрозой, что тех "в наших рядах", которые не сочтут возможным применить оружие "к такого рода делегатам", "надо уничтожать... ибо они опаснее немецких фашистов". Его "совет", а в действительности приказ, переданный начальником Генерального штаба Красной Армии маршалом Советского Союза Шапошниковым, гласил: "Не сентиментальничать, а бить врага и его пособников, вольных или невольных, по зубам... Бейте вовсю по немцам и по их делегатам, кто бы они ни были, косите врагов, все равно, являются ли они вольными или невольными врагами. Никакой пощады ни немецким мерзавцам, ни их делегатам, кто бы они ни были". Командирам и комиссарам дивизий и полков в Ленинграде этот приказ Сталина об огне по старикам, женщинам и детям был передан незамедлительно.

Бесчеловечное отношение Сталина и его режима к собственному населению проявилось в полной мере, когда в 1943 г. немецкие войска начали отступать и советские войска шаг за шагом возвращали себе оккупированные прежде территории. По пятам за частями Красной Армии всюду следовали пограничные войска и части НКВД для охраны тыла, которые имели задание принять "чекистские меры", чтобы очистить "до конца от вражеских элементов и их пособников", от "агентов врага и прочих враждебных элементов" "всю освобожденную от оккупантов территорию", особенно города и населенные пункты, "нормализовать" и "восстановить" ситуацию и навести в тылу сражающегося фронта "революционный порядок".[37] Что это должно было означать, достаточно ясно показала практика советских органов безопасности: расстрел, невзирая на возраст и пол, всех жителей и обитателей, которые поддерживали хотя бы терпимые отношения с немецкой оккупационной властью или ее солдатами. Теперь жертвами чисток со стороны органов НКВД стали сотни тысяч - количество, сравнимое с числом жертв оперативных групп охранной полиции и СД с немецкой стороны, если не превосходящее его.


Примечания

[1]. BA-MA, RH 21-2/650, 16.7.1941.

[2]. BA-MA, RH 20-17/282, 19.8.1941.

[3]. PAAA, Pol. XIII, Bd. 12, Teil II, 11.8., 14.8.1941.

[4]. PAAA, Pol. XIII, Bd. 13, 30.9.1941.

[5]. BA-MA, RH 21-2/v. 658, 19.9.1941.

[6]. BA, R 6/77, 14.12.1941.

[7]. PAAA, Handakten Ritter 29, Rußland, 20.7.1941.

[8]. PAAA, Pol. XIII, Bd. 8, o. D.

[9]. BA-MA, RH 22/271, 12.7.1941.

[10]. BA-MA, RH 20-17/283, 25.10.1941.

[11]. BA-MA, RH 24-5/110, 14.8.1941.

[12]. BA-MA, RH 20-17/283, 21.9.1941.

[13]. Wolkogonow, Triumph und Tragödie, Bd. 2/1, S. 179.

[14]. PAAA, Pol. XIII, Bd. 12, Teil II, 30.8.1941.

[15]. PAAA, Handakten Etzdorf, Bd. 24, 9.8.1941.

[16]. BA-MA, RH 21-1/473, 11.10.1941.

[17]. BA-MA, RW 4/v. 329, 12.9.1941, см. также в дальнейшем.

[18]. BA-MA, RH 22/271, 6.9.1941.

[19]. BA-MA, RH 27-3/188, 19.8.1942; Wolkogonow, Triumph und Tragödie, Bd. 2/1, S. 280.

[20]. BA-MA, RH 24-3/134, 16.7.1941.

[21]. Бычков, Партизанское движение, с. 47.

[22]. BA-MA, RW 2/v. 158, 27.7.1941; BA-MA, RW 4/v. 330, 1941.

[23]. Зарождение и развитие, с. 53-54.

[24]. BA-MA, RH 22/271, 15.7.1941.

[25]. Ebenda, 1.10.1941.

[26]. BA-MA, RH 21-3/v. 472, 30.6.1942.

[27]. BA-MA, RH 21-3/v. 437, 6.8.1941.

[28]. BA-MA, RH 24-3/136, 12.11.1941.

[29]. BA-MA, RH 24-3/135, 13.8.1941.

[30]. BA-MA, RH 20-17/282, 26.8.1941.

[31]. BA-MA, 20-17/332, 3.3.1942.

[32]. Биленко, Истребительные батальоны; Кирсанов.

[33]. Старинов, Это было тайной.

[34]. Wolkogonow, Triumph und Tragödie, Bd. 2/1, S. 240 f., S. 260 f. (Приказ Ставки Верховного Главнокомандования № 0428).

[35]. BA-MA, RH 24-24/336, 17.11.1941; BA-MA, RH 21-1/481, 12.12.1941.

[36]. Wolkogonow, Triumph und Tragödie, Bd. 2/1, S. 238 ("Жукову, Жданову, Кузнецову, Меркулову").

[37]. Пограничные войска, с. 473, 490.


Сталинская истребительная война

Иоахим Гофман


Иоахим Гофман. Сталинская истребительная война (1941-1945 годы).
   Планирование, осуществление, документы.


   Joachim Hoffmann. Stalins Vernichtungskrieg 1941-1945.
   F.A. Verlagsbuchhandlung GmbH, München, 1998.
   Москва, 2006.

   Скачать DOC-файл

http://hedrook.vho.org/hoffmann/
Tags: "неудобная" история
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments