beam_truth (beam_truth) wrote,
beam_truth
beam_truth

В бой через террор. Советских солдат гнали под огонь. часть 2

Отпугивающими примерами вновь послужили три генерала: погибший на деле 4 августа 1941 г. у Старинки от прямого попадания снаряда командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов, из солдатской смерти которого извлекли выгоду таким способом, попавший в плен тяжело раненым командующий 12-й армией генерал-майор Понеделин, а также командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов. Их обвинили в том, что они трусливо сдались в плен "немецким фашистам", тем самым совершили преступление дезертирства и нарушили военную присягу. Однако обвинение касалось не только одних этих генералов, но и членов Военных советов армий, командиров, политработников, даже служащих особых отделов, командиров полков и батальонов и практически каждого солдата Красной Армии, который не позволил убить себя на передовой за "товарища Сталина". "Трусов и дезертиров надо уничтожать", - повторил Сталин, и теперь он приказал считать "командиров и политруков", бегущих от врага или сдающихся ему, "злостными дезертирами, клятвопреступниками и изменниками родины" и "уничтожать на месте". Так, генералы Понеделин и Кириллов после плена и пятилетнего следствия были уже 25 августа 1950 г. приговорены к смерти Военной коллегией Верховного суда СССР и расстреляны.[27] "Командиров и красноармейцев", которые предпочли сдаться в плен вместо того, чтобы сражаться и умереть, надлежало уничтожать "всеми средствами на земле и с воздуха". В соответствии с этим советская авиация атаковала и бомбила переполненные лагеря для военнопленных, например, под Орлом и Новгород-Северским. То, что для советского руководства не существует военнопленных, а имеются лишь изменники родины, стало в Красной Армии общеизвестно не позднее финской зимней войны, а о недостойной практике судебной ответственности всех членов семьи знал каждый советский человек. Всем военнослужащим Красной Армии теперь еще раз недвусмысленно пригрозили, что семьи сдавшихся офицеров и политработников будут арестовываться, а семьи сдавшихся красноармейцев лишат "государственных пособий и помощи". Но практика чаще всего выглядела куда хуже.

Типичным для Сталина и характерным для отношений в Красной Армии было то, что он не воззвал к постоянно заклинаемому "советскому патриотизму", а, напротив, счел распространение страха и ужаса подходящим средством, чтобы побудить красноармейцев сражаться за их "социалистическое отечество". Это проявилось и во время кризиса 1942 года, когда, невзирая на систему террора, и без того доведенную к этому периоду до совершенства, Сталин еще раз прямо обратился к советским солдатам всех рангов в угрожающем тоне. После того, как в июле 1942 г. на южном участке наметилась угроза прорыва немецких наступающих соединений вглубь страны и в немецких документах уже пошла речь о "паническом" и "диком бегстве" советских войск, Сталин в качестве народного комиссара обороны 28 июля 1942 г. издал приказ № 227,[28] практически - еще одно ужесточение приказа № 270 от 16 августа 1941 г. Недвусмысленными словами напоминалось теперь о требовании ликвидировать на месте или передавать для осуждения военному трибуналу "изменников родины", сдающихся врагу или предающихся бегству от него, "паникеров и трусов". В Рабоче-Крестьянской Красной Армии, якобы, исполненной "горячим советским патриотизмом" и "массовым героизмом", не только военнослужащие низших офицерских рангов, как командиры взводов и рот, или даже командиры батальонов и полков, но и точно так же все генералы, командиры дивизий и корпусов, а также командующие армиями и их Военные советы, военные комиссары и политруки, не говоря уже о солдатской массе, считались в принципе способными к "измене родине", и им угрожали суровым возмездием. Кроме того, Сталин приказал сформировать "смотря по обстановке" штрафные батальоны по 800 человек для всех неустойчивых "средних и старших командиров" и "соответствующих политработников" и штрафные роты для всех пораженчески настроенных младших командиров и рядовых, чтобы дать им возможность "искупить кровью свои преступления перед Родиной". Для военнослужащих этих штрафных подразделений, беспощадно использовавшихся на особенно трудных участках фронта, это практически означало, что они считались амнистрированными лишь в случае тяжелого ранения, а при легком ранении, после излечения их тотчас вновь гнали под огонь. Хорошо вооруженные заградительные отряды позади сражающихся войск получили приказ открывать огонь по отступающим частям или солдатам и "расстреливать на месте паникеров и трусов".

Насколько оправданно было еще и в 1942 г. предполагать отсутствие "советского патриотизма" и "массового героизма" у военнослужащих Красной Армии всех рангов, проявилось в особенности при боях в предгорьях Кавказа, после того как немецкие войска прорвали советский фронт под Ростовом. Обобщающий немецкий доклад о допросах военнопленных или перебежавших солдат, офицеров и политработников 1 августа 1942 г. охарактеризовал масштабы морально-политического разложения следующим образом: "Сначала бежали высшие командиры, затем офицеры, наконец, войска, оставшиеся без командования".[29] Кроме того, сообщалось о массе перебежчиков среди советских офицеров и солдат. Командующий Северо-Кавказским фронтом, маршал Советского Союза Буденный в августе 1942 г. в "закрытом письме", подписанном совместно с доверенным лицом Сталина, членом Политбюро Кагановичем, который присутствовал в штабе в качестве соглядатая, далее с Корнийцом, Делезевым (Селезневым) и начальником Политуправления фронта бригадным комиссаром Емельяновым, счел себя вынужденным еще раз настойчиво напомнить своим войскам о сталинском приказе № 227.[30] То, что Сталин, как автор приказа № 227, утверждал относительно внутреннего разложения войск, нашло убедительное подтверждение и здесь, исходя из опыта Северо-Кавказского фронта. Буденный вынужден был признать, что после "беспорядочного отхода" с Дона "командиры и политработники взводов, рот, батальонов, полков [дивизий?] и армий", то есть все военное и политическое командование, едва обуздывало пораженчество солдат и не выполнило приказа "товарища Сталина" именно потому, что оно само было охвачено паникой. Этот документ, составленный в витиеватых формулировках, тоже увенчивался известными угрозами, "что командиры и политработники, охваченные страхом и боящиеся немцев", будут разбиты и "что... все трусы и паникеры, бегущие с фронта, и все, кто им пособничает, будут расстреляны". Это были не пустые слова, поскольку отовсюду сообщалось о расстрелах без разбора даже за незначительную мелочь.

Постсоветская литература, которая уже не могла поступить иначе, как в известной мере пожертвовать Сталиным и назвать своими именами многие его преступные меры, тем не менее, использует всю свою ловкость, чтобы отстоять определенные позиции сталинистской исторической пропаганды. К легендам, которые не ставятся под сомнение, принадлежат: версия о "трусливом вероломном нападении фашистов на ни о чем не подозревавший, миролюбивый Советский Союз", формулы о "Великой Отечественной войне Советского Союза", которой в таком виде вовсе не было, и о безраздельном "советском патриотизме" и "массовом героизме" военнослужащих Красной Армии. С этих позиций террористические приказы Сталина, например, приказы № 270 и № 227, выдаются за продолжение необоснованных репрессий 30-х годов, которые опять же были обращены против невиновных и безосновательно нанесли ущерб оборонительным усилиям,[31] как будто "измена родине" в больших масштабах вообще не существовала. Анализ документов приводит к иным выводам. Ведь Сталин хотел не просто найти виновных в катастрофе на фронте, ответственность за которую он, в конечном итоге, нес сам, - он для начала, используя беспощадный террор, стремился заставить советских солдат сражаться. Лишь за счет распространения страха и ужаса он надеялся стабилизировать фронт, ведь все сообщения с передовой свидетельствовали о моральном крахе войск Красной Армии, хотя, конечно, можно вновь и вновь приводить соответствующие контрпримеры. «В наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: "Нас окружили"», - так говорилось в личной директиве Сталина уже 12 сентября 1941 г. "В результате подобных действий... дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть..." Далее Сталин признавал, "что твердых и устойчивых командиров и комиссаров у нас не так много". Как показывают документы высоких командных структур от лета и осени 1941 г., ситуация при этом была отражена верно. Так, в донесениях начальника политотдела 20-й армии начальнику Главного политуправления Красной Армии армейскому комиссару 1-го ранга Мехлису говорится о "массовых дезертирствах" в 229-й и 233-й стрелковых дивизиях, а также в 13-й танковой дивизии в период с 13 по 23 июля 1941 г.[32] Например, в 229-й стрелковой дивизии из 12000 человек "бесследно исчезли" 8000. Армейские прокуроры отдали под военный трибунал десятки офицеров, включая полковников и батальонных командиров, которые впали в панику и бежали во главе своих людей. Другие офицеры были "отданы под суд за уничтожение своих знаков отличия, выбрасывание партбилетов (комиссары!) и бегство в гражданской одежде, за публичное чтение немецких листовок (комиссар-еврей), за восхваление немецких войск и т. д." Немногим отличалась ситуация в 6-й армии Южного фронта еще в октябре 1941 г. 4 октября 1941 г. командующий генерал-майор Малиновский, член Военного совета бригадный комиссар Ларин, начальник штаба комбриг Батюня обратились к подчиненным частям с приказом № 0014, выдержанным в угрожающем тоне.[33] Ведь число "пропавших" и "отсутствующих по другим причинам", особенно в 255-й, 270-й и 275-й стрелковых дивизиях, только с 1 сентября по 1 октября 1941 г. составило более 11000 человек при 167 зарегистрированных военнопленных. Эти категории составили 67% общих потерь - согласно Малиновскому, "позорное явление", всю ответственность за которое он возложил на командиров (офицеров) и военных комиссаров.

Точные данные имеются по армиям, входившим в состав Юго-Западного фронта. Перед штабом Юго-Западного фронта (начальник штаба генерал-майор Тупиков, военный комиссар Соловьев, полковник Конованов) встала неприятная задача - сообщить 1 сентября 1941 г. начальнику Главного управления формирования и укомплектования войск Красной Армии командарму 1-го ранга Щаденко точную расшифровку потерь в 5-й, 37-й, 26-й, 38-й и 40-й армиях с начала войны.[34] Согласно ей, "пропали" или "отсутствовали по другим причинам" не менее 94648 военнослужащих, включая 3685 офицеров, но в плен попали, якобы, лишь 720 военнослужащих, из них 31 офицер. Кроме того, как признали в приказе № 41 командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос, член Военного совета Бурмистенко и начальник штаба генерал-майор Тупиков, эти "позорные случаи дезертирства и исчезновения из частей" еще более усугублялись тем фактом, что, согласно донесению командира войск НКВД, с учетом 6-й и 12-й армий в целом во фронтовом тылу было задержано 48756 офицеров и солдат.[35]

Командующий 26-й армией генерал-майор Костенко, член Военного совета бригадный комиссар Колесников и начальник штаба полковник Бареников в связи с огромными потерями от "дезертиров", "изменников родины" и "беглецов", которые не удавалось преодолеть, невзирая на все репрессии и пропагандистские меры, в письме № 00134 от 16 сентября 1941 г. обратили внимание Военного совета Юго-Западного фронта еще на один тревожный момент.[36] Ведь уже Политуправление Северо-Западного фронта под № 0116 от 20 июля 1941 г. процитировало директиву Сталина,[37] согласно которой среди красноармейцев "западных областей Украины, Белоруссии... Молдавии, Буковины и Прибалтики", так называемых "правобережных", проявились "массовые настроения", "продиктованные желанием не воевать", а "убежать домой". В этой связи у Сталина сразу же возникло недоверие не только к массе красноармейцев, но и - причем с полным основанием - именно к "командирам (офицерам) и политрукам".

Все эти "позорные явления дезертирства и измены родине", вновь и вновь признаваемые в советских документах, следует оценивать на фоне того факта, что военнослужащих Красной Армии, несмотря на все угрозы наказания, не удавалось удерживать от массовой сдачи в плен немцам. К середине августа 1941 г. в немецком плену находились 1,5 миллиона советских военнослужащих всех рангов, к середине октября 1941 г. - более 3 миллионов и к концу 1941 г. - более 3,8 миллионов. В целом в ходе всей войны немцами были пленены 5,25 миллионов советских солдат и офицеров. Немецкие командные структуры отмечали в первый период войны, "что большие части противника не проявляют достаточно сильной воли к борьбе", однако вскоре после этого констатировали, "что вражеские подразделения оказывают жесткое, отчасти отчаянное сопротивление",[38] хотя скрытая склонность сдаться или убежать не была полностью преодолена в течение всей войны. И это наблюдалось не только в 1941 г. и в период крупного кризиса 1942 года, но еще и в последующие годы и даже на заключительной стадии войны.[39]

Если спросить, как удалось, в конечном итоге, побудить красноармейцев, проявлявших мало энтузиазма и, в сущности, незаинтересованных, к "сопротивлению любой ценой" ради советского режима, то на это имеется лишь один ответ. Это было вызвано испытанным сталинским методом "сильнейшего террора и сознательного введения в заблуждение", что быстро отметили и немцы. Эффективным оказался только метод террора, и его действенность вынужденно признает в своей сталинской биографии и генерал-полковник Волкогонов, отрицательно настроенный в отношении Сталина. На первом месте находились массовые расстрелы офицеров, политработников и красноармейцев, по приговору или без него, военными трибуналами, заградительными отрядами либо верными официальной линии офицерами, политработниками или коммунистами и прочие драконовские меры. По данным российских специалистов, обнародованным на германско-российской конференции по архивам в Дрездене 6 июля 1997 г., одни советские военные трибуналы с 1941 по 1945 гг. завели миллион дел против собственных солдат и привели в исполнение не менее 157000 смертных приговоров.[40] Рука об руку с этим шло запрещение сдаваться в плен и шельмование каждого попавшего в плен как дезертира и изменника родины, в сочетании с обычными для Советского Союза репрессиями в отношении членов семей. К этому добавлялась и разнузданная пропаганда о зверствах немцев и их союзников, которая должна была заведомо отбить желание сдаться "фашистам" у любого красноармейца.

Примечания

[27]. Кузнецов, Генералы 1940 года.

[28]. BA-MA, RH 27-3/188, 28.7.1942; Hoffmann, Kaukasien 1942/43, S. 476 ff.

[29]. BA-MA, 27759/14, 1.8.1942.

[30]. BA-MA, RH 27-3/188 (1942).

[31]. Так, например, у Бонвеча: Bonwetsch, Die Repression des Militärs, S. 415.

[32]. BA-MA, RH 21-3/v. 437, 31.7.1941.

[33]. BA-MA, RH 20-17/282, 4.10.1941.

[34]. BA-MA, RH 19II/123, 1.9.1941.

[35]. BA-MA, RH 19II/123, o. D.

[36]. Ebenda, 16.9.1941.

[37]. BA-MA, RW 4/v. 329, 20.7.1941.

[38]. BA-MA, RH 24-23/239, 30.7.1941.

[39]. Хоффман, История Власовской Армии, с. 125.

[40]. Auch die Nichtverurteilten sollen bald rehabilitiert werden. Уже число "законно" приведенных в исполнение смертных приговоров в Красной Армии позволяет распознать фундаментальное различие между военным правосудием германского Вермахта, которое несомненно сильно ужесточилось в период Второй мировой войны и которое, тем не менее, можно назвать почти умеренным, и варварской практикой советских военных трибуналов.


Сталинская истребительная война

Иоахим Гофман


  Иоахим Гофман. Сталинская истребительная война (1941-1945 годы).
   Планирование, осуществление, документы.


   Joachim Hoffmann. Stalins Vernichtungskrieg 1941-1945.
   F.A. Verlagsbuchhandlung GmbH, München, 1998.
   Москва, 2006.

   Скачать DOC-файл

http://hedrook.vho.org/hoffmann/
Tags: "неудобная" история
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments