beam_truth (beam_truth) wrote,
beam_truth
beam_truth

22 июня 1941 года. Гитлер упреждает Сталина своим нападением. часть 3

Немалое число политработников и офицеров Красной Армии оставило свидетельства о воздействии усиленно начавшейся тогда антинемецкой военной пропаганды. В работе "Политком и Политорг"[78] говорится: "Итак, цель советской пропаганды незадолго до начала Восточной кампании стала однозначной. Совершенно неожиданно появились новые лозунги: С Германией дело плохо. Нехватка всего необходимого... Сталин видит приближение второй мировой войны, которая на сей раз разыграется на немецкой земле". Перебежавший военный комиссар 16-й стрелковой дивизии Горяйнов[79] дал 21 июля 1941 г. следующие письменные показания, сообщенные министерству иностранных дел: "15.6.41 в лагере Гагала (Цзоланд) в выходной день - воскресенье - див. комиссар Мжаванадзе в речи перед красноармейцами и командирами заявил, что мы не будем ждать нападения Германии, а выберем себе благоприятный момент и сами нападем на Германию". Перебежавший командир 7-й стрелковой бригады Никонов (Тимофеев),[80] служивший до 8 августа 1941 г. в политотделе штаба 13-й армии, сообщил 23 августа 1941 г., что пропаганда против Германии после "заключения пакта была официально прекращена. Но в скрытной форме она велась по-прежнему неограниченно, особенно сильно поддерживаясь командным составом К.А. С мая 1941 г. травля вновь повсюду шла открыто". То, что с мая 1941 г. произошло изменение к худшему, не осталось секретом и для немецкой радиоразведки. "В разговорах внезапно проявляется враждебное настроение в отношении немецких солдат, которого до сих пор не наблюдалось", - говорится в сообщении 44-й пехотной дивизии о радиоперехвате от 19 мая 1941 г.[81]

Военные настроения, разжигавшиеся в Красной Армии, нашли доказательное выражение в политическом докладе одного влиятельного функционера 15 июня 1941 г. перед явно высокопоставленной аудиторией.[82] Он состоялся за неделю до начала войны, через день после известного сообщения агентства ТАСС, которое должно было, очевидно, оказать "успокоительное" воздействие. Полный текст этой разоблачительной пропагандистской речи попал в руки немецких войск 19 июля 1941 г. в казарме в Буюканах (Buiucani) под Кишиневом. Вот некоторые ее основные положения: "В последнее время Германия, завоевав другие страны, расширилась и раздулась, что не означает, что она тем самым стала жизнеспособной... Война затягивается и приобретает форму, которая смертельно ослабит Германию... Германия может вести блицкриги, но не затяжную войну. Англия может рискнуть вести долгую войну, войну на истощение - тем более, что ее поддерживают США... Разумеется, Германия идет к своему поражению..." Исходя из неблагоприятной политико-стратегической ситуации Германии, этот высокопоставленный функционер 15 июня 1941 г. пришел в отношении Советского Союза к выводу, созвучному директивам Сталина от предыдущего месяца. Он сказал:

"Народы СССР против империалистической войны. Мы за революционную войну. К этой войне революций народы СССР готовы. Они охотно воюют и являются хорошими бойцами... Мы за справедливую войну. В интересах ускорения мировой революции мы поддерживаем народы, которые борются за свое освобождение. Красная Армия делает выводы:

1. Строжайшая бдительность.

2. Постоянная готовность к войне...

4. Готовность с честью выполнить грядущие приказы нашей большевистской партии и советского правительства во главе с нашим товарищем Сталиным.

5. Красная Армия будет сражаться так, чтобы достичь полного уничтожения врага..."

Главному управлению политической пропаганды действительно удалось, в соответствии с указаниями Сталина, сформировать в Красной Армии к 22 июня 1941 г. мнение, согласно которому между Советским Союзом и Германией неизбежно будет война и Красная Армия должна нанести первый удар. Об этом имеется много единодушных свидетельств, из которых в качестве доказательства приведем некоторые. Так, штаб участка Готцмана (17-я армия) сообщал 22 мая 1941 г.: "Русские комиссары, занимающие штатные партийные должности (политрук), разъясняют населению, что безусловно должна быть война с Германией и что бедняки должны воевать с богачами".[83] Также еще до начала войны 4-я танковая группа доложила о показаниях одного перебежчика: "Со времени визита Молотова в Берлин царит мнение, что война между Германией и Россией неизбежна. Офицеры говорят: если Сталин прикажет, то будет наступление".[84]

Имеются многочисленные соответствующие показания начального периода войны. Например, 4-й армейский корпус сообщил 30 июня 1941 г. следующее: "Из допросов пленных постоянно вытекает, что политкомиссары говорили о предстоящих русских атаках по Германии. С указанием на то, что Германия ослаблена борьбой с Англией".[85] Согласно показаниям неназванного лейтенанта авиации от 17 июля 1941 г., "ни для кого не было секретом, что Красная Армия вторгнется в Германию".[86] В Военно-технической академии в Ленинграде, сообщил лейтенант Сазонов (60-я стрелковая дивизия) 3 августа 1941 г., "каждый день говорили, что все должно служить подготовке войны с Германией. Такая война должна настать".[87] Военный врач Котляревский, призванный 30 мая 1941 г. на 45 дней в 151-й медсанбат 147-й стрелковой дивизии, показал 24 сентября 1941 г.: "7.6. был собран медицинский персонал, и ему доверительно сообщили, что по истечении 45 дней увольнения не последует, поскольку в ближайшее время будет война с Германией".[88] Согласно тому, что показал Кравченко (75-я стрелковая дивизия) 25 июня 1941 г., "на новой позиции говорили о намеченном вторжении в Германию: дескать, Красная Армия призвана разгромить немецкую армию".[89] А майор Клепиков (255-я стрелковая дивизия) сообщил 24 августа 1941 г., "что уже до войны хотя и не официально, но в постоянных разговорах среди офицеров злободневной темой была подготовка войны против Германии".[90]

Высшие офицеры тоже вновь и вновь сообщали о военных настроениях, разжигаемых против Германии. Командующий 12-й армией генерал-майор Понеделин и командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов 7 августа 1941 г. выразили мнение, что противоречия между Советским Союзом и Германией должны были "неизбежно привести к конфликту.[91] Осознавалось, что постоянная угроза мировой революцией... не может остаться безразличной для Германии". А со слов командующего 32-й армией занесено в протокол: "Было ясно, что ожидается война с Германией... Очевидно, согласно расчетам Сталина, в качестве агрессора должна была выступить Россия, поскольку войну ведь нужно было вести на чужой территории". Командующий 2-й ударной армией и заместитель командующего Волховским фронтом генерал-лейтенант Власов также заявил советнику посольства Хильгеру 7 августа 1942 г., что наступательные планы у Сталина в 1941 г. "несомненно имелись... Концентрация войск в районе Львова указывает на то, что планировался удар по Румынии в направлении нефтяных источников. Соединения, собранные в районе Минска, были предназначены для того, чтобы отразить неизбежный немецкий контрудар".[92] По этому же поводу командир 41-й стрелковой дивизии полковник Боярский сказал, "что Кремль... нанес бы удар не позднее весны 1942 г. Тогда Красная Армия двинулась бы в "юго-западном направлении", то есть на Румынию". Незадолго до своей выдачи Советам в 1946 г. генерал-майор Власовской армии (ВС КОНР, РОА) Меандров, в Красной Армии - начальник оперативного отдела 6-й армии, тоже подчеркнул следующее: "Политика правительства по подготовке большой войны была для нас совершенно ясна... То, что нам представляли в качестве оборонительных мер, в действительности оказалось давно готовившимся и тщательно замаскированным планом агрессии".[93] "Политика Советского Союза была направлена против Германии и после 1939 г., - аналогичным образом высказался хорошо информированный функционер из центрального аппарата НКВД Жигунов уже 18 сентября 1941 г. - Договор о дружбе 1939 г. был заключен, чтобы загнать Германию в войну и извлечь выгоду из ее ожидавшегося в результате ослабления... Если бы Германия не опередила Москву, то рано или поздно напал бы Советский Союз."[94]

Такие высказывания еще неопределенны в том, что касается срока советского нападения. А генерал-лейтенант Ершаков, командующий 20-й армией, 20 ноября 1941 г. указал на якобы имевшее место высказывание Жукова весной 1941 г., согласно которому в 1941 г. еще следовало избежать войны.[95] Если весной 1941 г. имелись такие мнения, то Сталин в мае, во всяком случае, отошел от них, так как имеются весомые указания на то, что он перенес дату нападения назад. Все указывает на то, что эта дата должна была находиться между июлем и сентябрем, поскольку Красная Армия не могла оставаться всю зиму в западных районах в таком громадном скоплении и, как установили и немецкие командные структуры, в начале лета должна была начаться обратная передислокация, если только силы не стояли готовыми к нападению. О планах нападения летом свидетельствует и то обстоятельство, что Сталин хотел оттянуть войну по тактическим мотивам, для завершения своей подготовки еще немного, "хотя бы на несколько недель!" (Волкогонов),[96] "хотя бы на месяц, неделю или несколько дней" (Данилов).[97] Что можно было выгадать за столь краткий срок, если бы не существовало намерения молниеносно напасть на Германский рейх?

И что могло бы означать то, что Политбюро ЦК, согласно пункту 183 протокола № 33 своего заседания от 4 июня 1941 г., приняло решение в срок до 1 июля "сформировать в составе Красной Армии стрелковую дивизию из лиц польской национальности и со знанием польского языка"? Уже поэтому тезис о "намеченном на 6 июля 1941 г. нападении Сталина на Гитлера", согласно Борису Соколову, приобретает "статус научной истины".

Не случайно, конечно, и то, что советские высшие и штабные офицеры, которые ведь не только подвергались массированному пропагандистскому воздействию, но и до некоторой степени были знакомы с реальным состоянием подготовки к войне, рассчитывали на начало военных действий с июля до сентября 1941 г. Например, капитан Краско, адъютант 661-го стрелкового полка 200-й стрелковой дивизии, заявил 26 июля 1941 г.: "Еще в мае 1941 г. среди офицеров высказывалось мнение, что война начнется уже после 1 июля".[98] Со слов майора Коскова, командира 24-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии, было занесено в протокол: "По мнению командира полка, объяснение сдачи Западной Украины тем, "что Советы, якобы, подверглись нападению неподготовленными", никоим образом не соответствует действительности, поскольку со стороны Советов давно велась подготовка к войне и, судя по масштабам и интенсивности этой подготовки к войне, русские, со своей стороны, напали бы на Германию максимум через 2-3 недели".[99] Полковник Гаевский, командир полка в 29-й танковой дивизии, заявил немцам 6 августа 1941 г.: "Среди командиров много говорили о войне между Германией и Россией. Существовало мнение, что война начнется примерно 15.7.41 г., причем Россия выступит в роли нападающей стороны".[100] Лейтенант Харченко из 131-й стрелковой дивизии показал 21 августа 1941 г., "что с весны 1941 г. шла большая подготовка к войне с Германией. Он считает, что война началась бы не позднее конца августа или начала сентября, после уборки урожая, если бы немцы не выступили раньше. Намерение состояло, разумеется, в ведении войны на вражеской территории. В результате начала войны в России были опрокинуты все военно-стратегические планы".[101]

Мало чем отличались высказывания майора Соловьева, начальника штаба 445-го стрелкового полка 140-й стрелковой дивизии: "В принципе конфликта с Германией ожидали лишь после уборки урожая, примерно в конце августа - начале сентября 1941 г. Поспешную передислокацию войск к западной границе в последние недели перед началом военных действий можно объяснить тем, что Советы перенесли срок нападения назад (примечание: последнее заявление прозвучало в ответ на указание, что нашей стороной были захвачены документы, из которых было ясно видно, что Советский Союз хотел напасть на Германию в начале июля)".[102] Лейтенант Рутенко, командир роты в 125-м стрелковом полку 6-й стрелковой дивизии, 2 июля 1941 г. датировал начало войны с русской стороны 1-м сентября 1941 г., сроком, к которому "велась вся подготовка".[103] А подполковник Ляпин, начальник оперативного отделения 1-й мотострелковой дивизии, 15 сентября 1941 г. говорил о том, что на советское нападение "рассчитывали осенью 1941 г." Генерал-лейтенант Мазанов, как упоминалось, тоже определенно заявил, "что Сталин развязал бы войну с Германией еще осенью 1941 г."

Обращают на себя внимание различные указания на август как срок нападения. Так, неназванный подполковник, командир артиллерийского полка, который хотя и заявил 26 июля 1941 г., что Германия "односторонне нарушила Договор о ненападении и напала на нас", затем добавил: "Но я признаю, что массовое сосредоточение Красной Армии у ее восточной границы означало угрозу для Германии, говорили даже о том, что Германии следует ожидать нашего нападения в августе этого года".[104] Генерал-майор Малышкин, в свое время начальник штаба 19-й армии, 11 сентября 1945 г. высказал фельдмаршалу Риттеру фон Леебу аналогичное суждение, примечательное и точным указанием цифр, а именно, "что Россия напала бы в середине августа, используя около 350-360 дивизий".[105] В этой связи упомянем полковника Токаева, начальника аэродинамической лаборатории Военно-воздушной академии в Москве, который со ссылкой на военного комиссара, генерала Клокова, рано констатировал следующее: "Политбюро ожидало, что советско-германская война начнется в начале августа. Этот момент Сталин и Молотов считали наиболее благоприятным, чтобы повести наступление на своих друзей Гитлера и Риббентропа".[106]

Ключом к пониманию наступательной подготовки Сталина весной 1941 г., как вновь и вновь единодушно сообщают советские военные всех рангов, среди которых - и маршал Советского Союза Василевский, и российские военные историки, является крупная "переоценка сил СССР и Красной Армии",[107] "переоценка боеспособности наших войск",[108] "чудовищная... собственная переоценка".[109] И это ощущение собственной силы имело достаточные материальные основания, если иметь в виду многократное превосходство Красной Армии в танках, самолетах и артиллерийских стволах и принять во внимание, что промышленные мощности СССР достигли объема, позволяющего предоставить советским вооруженным силам "просто невообразимое вооружение" в кратчайший срок. Однако превосходство касалось не только материального оснащения, но и личного состава и даже командных кадров. Стоит напомнить, например, только о том, что еще в 1935 г. армия германского Рейха имела лишь около 4000 офицеров, а Красная Армия уже тогда - примерно 50000 "командиров", то есть исходное положение немцев было существенно хуже. Где же им было взять офицеров в период наращивания вооружений? Советское превосходство существовало и в сфере командного персонала, поскольку, как показал полковник Филиппов, даже мощное кровопускание в ходе "Большой чистки" было уже в определенной мере восполнено к лету 1941 г. за счет выпускников многочисленных военных учебных заведений, включая Академию Генерального штаба и Военную академию имени Фрунзе. Кроме того, Сталин рассчитывал на начало деморализации в войсках Вермахта. В Москве также царило мнение, что в случае войны с Советским Союзом пролетариат противника поспешит на помощь Красной Армии. Это, правда, была иллюзия, но такие иллюзии еще более разжигали агрессивные настроения накануне 22 июня 1941 г., а не умеряли их.

Сознание собственной силы и в то же время понимание трудной политико-стратегической ситуации Германии, которая ведь, как было известно, не могла выдержать войну на два фронта, и породили решение, корни которого были заложены в большевизме со времен Ленина, а именно, что нужно использовать уникальный исторический шанс, чтобы инсценировать так называемую "революционно-освободительную войну" и неизмеримо расширить власть Советского государства, как наглядно изображено уже в символике советского государственного герба. Сталин и Калинин, а также такие высокопоставленные функционеры, как Жданов, весной 1941 г. не раз открыто декларировали в своих речах советский империализм.[110] Чувство растущего превосходства побудило Сталина в ноябре 1940 г. поставить в Берлине требования, позволяющие понять, во всяком случае, одно: что он уже тогда не видел в Германии угрозы. Красная Армия, имея подавляющие силы, заняла на западной границе наступательные позиции, которые не были переориентированы на оборону и тогда, когда обнаружилось, что Германия готовила нападение со своей стороны.

Сегодня неопровержимо доказано, что Сталин был точнейшим образом информирован о немецком нападении. Уже в 1966 г. министр обороны, маршал Советского Союза Гречко разъяснил, что немецкое нападение явилось неожиданностью, возможно, кое-где для фронтовых частей, но ни в коей мере не для советского руководства и командования Красной Армии.[111] Примечательно, что и Хрущев, наряду с военными, не оставил в этом сомнений, заявив: "Никто, обладая хотя бы малейшим политическим рассудком, не сможет поверить, что мы были захвачены врасплох неожиданным вероломным нападением".[112] О неожиданном "немецком нападении" не может быть и речи, коротко заметил и полковник Филиппов. Впрочем, чувство превосходства у Сталина было так велико, что он даже считал себя в состоянии с ходу "отразить любое внезапное нападение Германии и ее союзников", "отразить любое нападение и разгромить агрессора".[113] Председатель Президиума Верховного Совета СССР Калинин выразил эту убежденность в докладе в Военно-политической академии имени В.И. Ленина 5 июня 1941 г., когда он без обиняков заверил своих слушателей: "Немцы намереваются на нас напасть... Мы ждем этого! Чем раньше они это сделают, тем лучше, так как тогда мы свернем им шею раз и навсегда".[114] При таких настроениях ни Сталин, ни Политбюро даже 22 июня 1941 г. ни на мгновение не усомнились в том, что Гитлеру удастся дать достойный отпор. Генерал Судоплатов, шеф [один из руководителей] разведслужбы, прямо говорит о "большой лжи относительно паники в Кремле".[115] Как подчеркивает генерал-полковник Волкогонов,[116] Сталин оказался в шоке не 22 июня 1941 г., а лишь несколько дней спустя, когда рассеялись иллюзии и выявилась катастрофа на фронте, когда стало ясно, что немцы все-таки воюют лучше.

Если Сталин проявлял заносчивость уже в случае отражения вражеского нападения, то это тем более относилось к намеченному собственному генеральному наступлению. "На рассвете в мае или июне тысячи наших самолетов и десятки тысяч наших орудий нанесли бы удар по тесно сконцентрированным войскам, расположение которых было известно с точностью до батальона, - еще более невообразимая неожиданность, чем при нападении немцев на нас", - писал полковник Карпов в 1990 г. о плане Генерального штаба от 15 мая 1941 г.[117] Сталин, Генеральный штаб и ГУППКА в любом случае рассчитывали на легкую победу Красной Армии, они ожидали, что запланированное гигантское наступление завершится при малых собственных жертвах полным разгромом противника. А что касается Гитлера и немцев, то у них вообще были лишь очень неполные представления о том, что готовилось на советской стороне. Но если принять во внимание масштабы этой подготовки, то становится ясно, что Гитлер лишь чуть опередил усиленно готовившееся наступление Сталина. 22 июня 1941 г. являлось практически последним сроком, когда вообще еще можно было вести "превентивную войну".

Кандидат исторических наук полковник Петров выразил это к годовщине победы, 8 мая 1991 г., в передовой статье партийного официоза "Правда" простыми, но точными словами:[118] "В результате переоценки собственных возможностей и недооценки противника перед войной создавались нереалистичные планы наступательного характера. В их духе началось формирование группировки советских вооруженных сил у западной границы. Однако противник упредил нас". В заключение процитируем русского историка М. Никитина, который детально проанализировал цели советского руководства в решающие месяцы мая-июня 1941 г. и выразил результаты своих исследований следующими словами:[119] «Повторим еще раз: основополагающая цель СССР состояла в расширении "фронта социализма" в максимально возможных территориальных масштабах, в идеале - на всю Европу. По мнению Москвы, обстоятельства благоприятствовали осуществлению этого намерения. Оккупация больших частей континента Германией, затягивающаяся бесперспективная война, нарастание недовольства среди населения оккупированных стран, распыление сил Вермахта по различным фронтам, предстоящий японско-американский конфликт - все это давало советскому руководству уникальный шанс разгромить Германию неожиданным ударом и "освободить" Европу от "загнивающего капитализма"». Согласно Никитину, изучение директивных документов ЦК ВКП(б) "совместно с данными о непосредственной военной подготовке Красной Армии к наступлению" недвусмысленно доказывает "намерение советского руководства напасть на Германию летом 1941 г."

Примечания

[78]. BA-MA, RW 4/v. 330, Politkom und Politorg.

[79]. PAAA, Pol. VI, 1, o. D.

[80]. BA-MA, RH 24-24/333, 23.8.1941.

[81]. BA-MA, RH 24-17/158, 19.5.1941.

[82]. BA-MA, RH 24-54/177, 19.7.1941. Никитин, Оценка советским руководством, с. 123, ссылаясь на приведенный в статье: И. Хоффман, Подготовка Советского Союза, с. 27-28, доклад "влиятельного функционера", расценивает его как доказательство агрессивных планов советского политического руководства.

[83]. BA-MA, RH 19I/128, 22.5.1941; BA-MA, RH 20-6/487, 18.6.1941.

[84]. BA-MA, RH 21-4/265, 8.5.1941.

[85]. BA-MA, RH 24-4/91, 30.6.1941.

[86]. BA-MA, RH 21-1/471, 17.7.1941.

[87]. BA-MA, RH 24-48/200, 3.8.1941.

[88]. BA-MA, RH 24-17/172, 24.9.1941.

[89]. BA-MA, RH 24-24/333, 25.6.1941.

[90]. BA-MA, RH 21-1/472, 24.8.1941.

[91]. Ebenda, 7.8.1941.

[92]. Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht, Bd. II, 2, S. 1287.

[93]. BA-MA, MSg 149/14, Brief des Generalmajors Meandrov, Januar 1946; BA-MA, MSg 149/46, Tagebuch des Generalmajors Borodin.

[94]. BA-MA, RW 4/v. 889, 18.9.1941.

[95]. PAAA, Pol. XIII, Bd. 16, 20.11.1941.

[96]. Волкогонов, Триумф и трагедия, с. 125.

[97]. Danilov, Hat der Generalstab der Roten Armee einen Präventivschlag gegen Deutschland vorbereitet?; Соколов, Похвальное слово.

[98]. BA-MA, RH 24-17/171, 26.7.1941.

[99]. BA-MA, RH 20-17/282, o. D.

[100]. BA-MA, RW 2/v. 151, 6.8.1941.

[101]. BA-MA, RH 20-6/491, 21.8.1941.

[102]. PAAA, Pol. XIII, Bd. 12, Teil 2, o. D.

[103]. BA-MA, RH 24-24/333, 2.7.1941.

[104]. BA-MA, RH 21-1/471, 26.7.1941.

[105]. Generalfeldmarschall Wilhelm Ritter v. Leeb, Tagebuchaufzeichnungen, 11.9.1945.

[106]. Tokaev, Stalin means War, S. 34.

[107]. Волкогонов, Триумф и трагедия, с. 128.

[108]. Филиппов, О готовности Красной Армии, с. 10.

[109]. BA-MA, RH 21-3/v. 437, 25.4.1941.

[110]. Nekrich, "A Wise Design"; derselbe, Past Tense; Волкогонов, Триумф и трагедия, с. 127.

[111]. Гречко, 25 лет, с. 10. См. также: Генерал Петров, Мемуары, с. 14: "Первым вопросом Сталина ко мне был: "Как Вы считаете, будет у нас война с немцами?" Я ответил: "Будет и очень скоро".", Архив авт.

[112]. Khrushchev's Secret Tapes, S. 44.

[113]. Филиппов, О готовности Красной Армии, с. 10, 12; Волкогонов, Триумф и трагедия, с. 155.

[114]. Хорьков, Начальный период Великой Отечественной войны, с. 26, Архив авт.

[115]. Sudoplatow, Erinnerungen und Nachdenken, 21: Beginn des Krieges, Archiv des Verf.

[116]. Волкогонов, Триумф и трагедия, с. 50, 154.

[117]. Карпов: Коммунист Вооруженных Сил; см. также: Schlafende Aggressoren (прим. 7).

[118]. Петров Б., Трагедия и мужество. К 50-летию начала Великой Отечественной войны.

[119]. Никитин, Оценка советским руководством, с. 142, 146.


Сталинская истребительная война

Иоахим Гофман


  Иоахим Гофман. Сталинская истребительная война (1941-1945 годы).
   Планирование, осуществление, документы.


   Joachim Hoffmann. Stalins Vernichtungskrieg 1941-1945.
   F.A. Verlagsbuchhandlung GmbH, München, 1998.
   Москва, 2006.

   Скачать DOC-файл

http://hedrook.vho.org/hoffmann/
Tags: "неудобная" история
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments