beam_truth (beam_truth) wrote,
beam_truth
beam_truth

«Победители». Зона смерти.




Описанные эксцессы в разной степени имели место на всей территории советской оккупационной зоны. Но в этой большой зоне особо выделялась ее восточная часть – немецкие земли, которые после войны отошли к СССР и его сателлиту коммунистической Польше – Восточная Пруссия, Померания и Силезия. В предыдущем разделе мы только слегка коснулись этих регионов. Между тем, то, что происходило в Берлине и западных частях зоны, могло показаться чуть ли не раем по сравнению с тем, что выпало на долю жителей восточных земель.

Выполняю обещание представить вам Леонида Рабичева: москвич, 1923 года рождения, старший лейтенант, на фронте с декабря 1942 г., дошел до Праги, награжден двумя орденами Отечественной войны II степени, орденом «Красная Звезда», медалями. Член Союза художников СССР с 1960 года, член Союза писателей Москвы с 1993 года, автор тринадцати книг стихов. Его воспоминания «Война все спишет» опубликованы в журнале «Знамя» в феврале 2005 года.

Из его впечатлений о Восточной Пруссии: «Заходим в дом. Три больших комнаты, две мертвые женщины и три мертвые девочки, юбки у всех задраны, а между ног донышками наружу торчат пустые винные бутылки. Я иду вдоль стены дома, вторая дверь, коридор, дверь и еще две смежные комнаты, на каждой из кроватей, а их три, лежат мертвые женщины с раздвинутыми ногами и бутылками. Ну, предположим, всех изнасиловали и застрелили. Подушки залиты кровью. Но откуда это садистское желание воткнуть бутылки? Наша пехота, наши танкисты, деревенские и городские ребята, у всех на Родине семьи, матери, сестры. Я понимаю убил в бою, если ты не убьешь, тебя убьют. Но здесь какая-то ужасная садистская игра, что-то вроде соревнования: кто больше бутылок воткнет, и ведь это в каждом доме».

А вот более широкая картина: «Наши в Восточной Пруссии настигли эвакуирующееся из Гольдапа, Инстербурга и других оставляемых немецкой армией городов гражданское население. На повозках и машинах, пешком старики, женщины, дети, большие патриархальные семьи медленно по всем дорогам и магистралям страны уходили на запад. Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, саквояжами, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и, позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек.

Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе, и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами. Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует – нет, скорее, регулирует…

Вседозволенность, безнаказанность, обезличенность и жестокая логика обезумевшей толпы. Потрясенный, я сидел в кабине полуторки, шофер мой Демидов стоял в очереди, а мне мерещился Карфаген Флобера, и я понимал, что война далеко не все спишет. А полковник, тот, что только что дирижировал, не выдерживает и сам занимает очередь, а майор отстреливает свидетелей, бьющихся в истерике детей и стариков.

– Кончай! По машинам!

А сзади уже следующее подразделение. И опять остановка, и я не могу удержать своих связистов, которые тоже уже становятся в новые очереди, а телефонисточки мои давятся от хохота, а у меня тошнота подступает к горлу. До горизонта между гор тряпья, перевернутых повозок трупы женщин, стариков, детей.

Шоссе освобождается для движения. Темнеет. Слева и справа немецкие фольварки. Получаем команду расположиться на ночлег. Это часть штаба нашей армии: командующий артиллерии, ПВО, политотдел. Мне и моему взводу управления достается фольварк в двух километрах от шоссе. Во всех комнатах трупы детей, стариков и изнасилованных и застреленных женщин. Мы так устали, что, не обращая на них внимания, ложимся на пол между ними и засыпаем».

А это из Солженицына, оказавшегося в тех же краях: «Херингштрассе, дом 22. Он не сожжен, лишь разграблен, опустошен. Рыдания у стены, наполовину приглушенные: раненая мать, едва живая. Маленькая девочка на матрасе, мёртвая. Сколько их было на нём? Взвод, рота? Девочка, превращённая в женщину, женщина, превращённая в труп. Мать умоляет: Солдат, убей меня!».

Эта мольба о смерти как о милости тогда звучала по всей Восточной Пруссии. Лев Копелев в своей книге «Хранить вечно» вспоминает вокзал в Алленштайне: «…У пассажирского вагона труп маленькой женщины. Лицо укрыто завернувшимся пальто, ноги, круто согнутые в коленях, распахнуты. Тонкий слой снега и какая-то тряпка едва укрывали застывшее испоганенное тело. Видимо, насиловали скопом и тут же убили, или сама умерла и застыла в последней судороге. Еще несколько трупов – женских и мужских в штатском – у вагонов, на платформах.

С соседней платформы тихий старушечий голос:

– Зольдат, зольдат!

Между ящиками разной величины гнездо из тюфяков, одеял. В нем старушка, закутанная шарфами, платками, в большом темном капоре, припорошенном снегом. Треугольник бледного сморщенного лица. Большие светлые глаза. Смотрят очень спокойно, разумно и едва ли не приветливо.

– Как вы сюда попали, бабушка? Даже не удивилась немецкой речи.

– Солдат, пожалуйста застрели меня. Пожалуйста, будь так добр.

– Что вы, бабушка! Не бойтесь. С вами ничего дурного не будет.

В который раз повторяю эту стандартную брехню. Ничего хорошего с ней не будет.

– Куда вы ехали? У вас здесь родственники?

– Никого у меня нет. Дочь и внуков вчера убили ваши солдаты. Сына убили на войне раньше. И зятя, наверно, убили. Все убиты. Я не должна жить, я не могу жить.

А тут же, рядом вовсю кипит мародерская работа: на всех путях по вагонам рыщут в одиночку и группами такие же, как мы, охотники за трофеями. У кучи приемников сияют красные лампасы – генерал, а с ним офицер-адъютант и двое солдат, волокущих чемоданы и тюки. Генерал распоряжается, тычет в воздух палочкой с серебряным набалдашником...

…Посреди мостовой идут двое: женщина с узелком и сумкой и девочка, вцепившаяся ей в руку. У женщины голова поперек лба перевязана, как бинтом, окровавленным платком. Волосы растрепаны. Девочка лет 13-14, белобрысые косички, заплаканная. Короткое пальтишко; длинные, как у стригунка, ноги, на светлых чулках – кровь. С тротуара их весело окликают солдаты, хохочут. Они обе идут быстро, но то и дело оглядываются, останавливаются. Женщина пытается вернуться, девочка цепляется за нее, тянет в другую сторону.

Подхожу, спрашиваю. Женщина бросается ко мне с плачем.

– О, господин офицер, господин комиссар! Пожалуйста, ради Бога… Мой мальчик остался дома, он совсем маленький, ему только одиннадцать лет. А солдаты прогнали нас, не пускают, били, изнасиловали… И дочку, ей только 13. Ее – двое, такое несчастье. А меня очень много. Такое несчастье. Нас били, и мальчика били, ради Бога, помогите… Нас прогнали, он там лежит, в доме, он еще живой… Вот она боится… Нас прогнали. Хотели стрелять. Она не хочет идти за братом…

Девочка, всхлипывая:

– Мама, он все равно уже мертвый…

…Несколько русских девушек, угнанных на работу в Германию, стали официантками в штабной столовой. Обмундирования им не полагалось как вольнонаемным, зато щедро снабдили трофейными тряпками.

– Одна из них, – рассказчик говорил тоскливо-подробно, – такая красивая, молодая, веселая, волосы – чистое золото и на спину локонами спущены, знаете, как у полек и у немок… Шли какие-то солдаты, пьяные что ли… Гля, фрицыха, сука… и шарах с автомата поперек спины. И часа не прожила. Все плакала: за что? Ведь уже маме написала, что скоро приедет».



     

Женщины и дети, убитые в Восточной Пруссии, 1945 г.


Сцены мародерства наших солдат и офицеров на станции Алленштайна описаны многими авторами. Но откуда эти вагоны и платформы, вокруг которых эти сцены разыгрывались? Ответ мы находим в «Воспоминаниях о войне» нашего знакомца Николая Никулина: «На вокзал города Алленштайн, который доблестная конница генерала Осликовского захватила неожиданно для противника, прибыло несколько эшелонов с немецкими беженцами. Они думали, что едут в свой тыл, а попали… Я видел результаты приема, который им оказали. Перроны вокзала были покрыты кучами распотрошенных чемоданов, узлов, баулов. Повсюду одежонка, детские вещи, распоротые подушки. Все это в лужах крови…»

Еще эпизод из его книги: «Наши разведчики, находившиеся на наблюдательном пункте, воспользовались затишьем и предались веселым развлечениям. Они заперли хозяина и хозяйку в чулан, а затем начали всем взводом, по очереди, портить малолетних хозяйских дочек». Представляете себе состояние запертых в чулане родителей? Дети ведь кричали…

Жаль, нет места привести описание длившегося несколько дней знакомства Никулина с дочерью аптекаря Эрикой в Сопоте. Ну, очень коротко: «Эрика была для меня прежде всего олицетворением того, что стоит за пределами войны, того, что далеко от ее ужасов, ее грязи, ее низости, ее подлости… Эрика вернула мне атмосферу, которой я так долго был лишен. Это были часы и дни высшего просветления и очищения, и, возможно, военная обстановка только усугубила напряженность ситуации! Удивительной была полнота понимания друг друга, которая возникла между нами. Ни языковой барьер, ни краткость знакомства не мешали этому… Эрика стала для меня олицетворением всех немецких женщин, которых обижали, над которыми издевались мы, русские».

Вскоре Никулина перевели в другое место, но через несколько недель ему удалось вновь заглянуть в Сопот. Стал искать Эрику. Знавший его старик-немец выплюнул ему в лицо:

Их было шестеро, ваших танкистов. Потом она выбила окно и разбилась о мостовую!..

Конечно, далеко не все советские военнослужащие потеряли в этой ситуации человеческий облик. Чаще других зверства и акты вандализма осуждали пожилые солдаты, многие командиры частей удерживали подчиненных от бесчинств. Но нередко пытаться помешать насильникам и убийцам творить свое черное дело было смертельно опасно. Марк Солонин в посвященной данной теме работе «Весна победы. Забытое преступление Сталина» приводит свидетельство М.М. Корякова, боевого капитана, прошедшего всю войну от Москвы до Силезии: «На Вильгельмштрассе в Бунцлау я пережил ночь, самую страшную в моей жизни. Ни под бомбежками, ни на переднем крае под огнем немецких шестиствольных минометов, нигде не испытал я такого страха, как тут, в этом мирном немецком квартале...

Мы легли спать в десять вечера. Дверные замки были поломаны, к дверям приставили стол, ведра с каменным углем. Не прошло и полчаса, как дверь зашаталась, баррикада поехала... Танкисты... Шестеро. Не одни солдаты, но и офицеры. Пистолеты наружу, за поясами. Ни мало не обращая на меня внимания, протопали вверх по лестнице. Наверху, над потолком, раздались женские крики, плач детишек. В волнении стал я одеваться. Девушка и старики Вюнш умоляли меня не ходить туда: убьют! Минувшей ночью убили офицера городской комендатуры, пытавшегося помешать насилию. Всю ночь мы слушали в страхе крики несчастных женщин, плач детей и топот, топот тяжелых солдатских сапог над головой…»

Солонин приводит еще такие поразительные свидетельства из немецких военных архивов: «10 февраля 1945 г. на сторону противника перешел капитан Б., командир батальона 510-го стрелкового полка 154-й стрелковой дивизии. Свой поступок – достаточно неординарный для последних недель войны – он объяснил тем, что застрелил двух своих подчиненных, застигнутых в момент группового изнасилования немецкой девочки, и „не мог более смотреть, как красноармейцы обращаются с гражданским населением“. Попавший в плен младший лейтенант из 287-й стрелковой дивизии на допросе показал, что несколько офицеров его части, попытавшихся воспрепятствовать насилию над гражданским населением, были застрелены распаленными красноармейцами. В поселке Гермау, занятом частями 91-й гвардейской стрелковой дивизии, советский военный комендант в целях спасения немецких женщин от насилия собрал их в помещении церкви и выставил вооруженную охрану, которой было приказано в случае необходимости стрелять по красноармейцам…»

Но не всегда и охрана помогала. Солонин приводит отрывок из докладной записки секретаря ЦК ВЛКСМ Н. Михайлова, направленной 29 марта 1945 г. секретарю ЦК ВКП(б) Г. Маленкову: «В ночь с 23 на 24 февраля группа офицеров и курсантов в количестве 35 человек явилась в пьяном виде на фольварк Грутенненг, оцепила фольварк, выставила пулеметы, обстреляла и ранила красноармейца, охранявшего здание. После этого началось организованное изнасилование находящихся на фольварке девушек и женщин...» Далее из записки выясняется, что девушки и женщины были даже не немецкие, а освобожденные советские остарбайтеры…

В 1995 году в Германии была издана книга Иоахима Гофмана «Сталинская истребительная война (1941 – 1945 годы)», в 2006 году вышедшая в Москве на русском языке. Гофман более 35 лет проработал в Исследовательском центре Бундесвера по военной истории, издал несколько книг, посвященных власовскому Русскому Освободительному Движению и другим антисоветским формированиям народов СССР. В книге, о которой мы сейчас говорим, многие десятки страниц посвящены теме данной статьи. С оценками автора не всегда можно согласиться, но факты, которые он приводит, всегда основаны на документах. Часть из них очень близко совпадает с приведенными выше, из остальных я могу привести, за недостатком места, лишь немногие.

«22 января 1945 г., согласно донесению Группы армий „Центр“, под Грюнхайном в округе Велау танки 2-го гвардейского танкового корпуса „настигли, обстреляли танковыми снарядами и пулеметными очередями колонну беженцев 4 километра длиной, большей частью женщин и детей, а оставшихся уложили автоматчики“… В Западной Пруссии, в неуказанном населенном пункте, в конце января длинный обоз беженцев тоже был настигнут передовыми советскими танковыми отрядами. Как сообщили несколько выживших женщин, танкисты (5-й гвардейской танковой армии) облили лошадей и повозки бензином и подожгли их: „Часть гражданских лиц, состоявших в большинстве из женщин и детей, спрыгнули с повозок и попытались спастись, причем некоторые уже походили на живые факелы. После этого большевики открыли огонь. Лишь немногим удалось спастись. Точно так же в Плонене в конце января 1945 г. танки 5-й гвардейской танковой армии напали на колонну беженцев и перестреляли ее. Всех женщин от 13 до 60 лет из этого населенного пункта, расположенного под Эльбингом, красноармейцы беспрерывно насиловали „самым жестоким образом“. Немецкие солдаты из танковой разведроты нашли одну женщину с распоротой штыком нижней частью живота, а другую молодую женщину на деревянных нарах с размозженным лицом».

Думаю достаточно, чтобы сделать вывод: если вся советская зона оккупации стала зоной насилия, то три восточные земли Германии смело можно было назвать зоной смерти.


http://www.rubezh.eu/Zeitung/2010/06/18.htm


Tags: армия совковых упырей
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment