June 8th, 2014

Немцы, какие вы на самом деле?

Оригинал взят у kamerad_791 в Немцы, какие вы на самом деле?
Немецкий солдат оставил о себе в Западной Украине совсем не плохую память.

Сколько я ни спрашивал своих собеседников-галичан о поведении солдат-«завоевателей» (немцев) и советских солдат-«освободителей», сравнение было не в пользу последних. В конце концов создавалось впечатление, что кремлёвская пропаганда все зверства, что творили славные «освободители Европы», приписала немцам. Статус победителя позволял это делать без зазрения совести тогда и тем более сейчас, когда им в этом неприглядном деле подпевают многие доморощенные коллаборационисты 21 века.

Даже когда, советские пропагандисты, словно заклинание повторяли, что нельзя сваливать в одну кучу немцев и нацистов, результаты зомбирования ими сознания совков (советских человечков-винтиков) говорили о том, что в сознании тех удалось-таки воспитать ненависть прежде всего к немцам. Многим из нас, прожившим большую часть, а то и всю жизнь с кремлёвской ложью, немцы представлялись безжалостными машинами убийства, терминаторами, жестокими и бесчеловечными извергами. Если среди них встречались хорошие люди, то единицы, исключения. Остальные – гады.
Во всех без исключения фильмах немецкие солдаты были антуражем, фоном, на котором доблестные советские воины ковали свою блестящую Победу. Им оставалось только погибать под напором «непобедимой и легендарной»… Хватит пальцев одной руки, чтобы перечислить ненемецкие фильмы, где солдаты Вермахта показаны более-менее правдоподобно. Победители наложили табу на изображение немецких солдат, как нормальных людей, ведь были среди них разные люди, в том числе и симпатичные, порядочные и даже герои.
И всё же немецкие солдаты были-таки героями, преисполненными доблести и самопожертвования. Их солдатское братство восхищает до сих пор. Восхищает одних и вызывает зависть у других – у победителей. Эта зависть перемешана с ненавистью ещё и потому, что, как выясняется, сам победитель был далеко не безгрешен. Его зверства заставляли ужасаться не только свидетелей и оставшихся в живых жертв, но и тех, кого обвинили после поражения в самых гнусных преступлениях. Понятно, Нюрнберг был задуман не для того, чтобы признаваться в собственных преступлениях. А злодеяниями нацистов надо было прикрыть истинные цели Второй мировой войны, отвлечь внимание от настоящих её зачинщиков и провокаторов.
Беда в том, что редеет строй ветеранов той войны. Они уходят из жизни оболганными, проклятыми, преисполненными обиды на тех, кто должен был бы стать на их защиту перед клеветниками и предателями.
Когда-нибудь истинная картина Второй мировой войны станет доступной. Могу представить, какая боль охватит сердца многих немцев, когда они узнают, что их дедушки, прадеды, прапрадеды были незаслуженно преданы проклятиям и забвению. Как им будет стыдно за своих родителей, которые поверили пропаганде победителей и воспользовались великодушно ниспосланным им «почётным» правом подуть в одну дудку вместе с «освободителями от фашизма», оплевывая при этом «проклятых наци» - своих родных и близких, носивших на военной форме значок орла со свастикой, и веривших, что они отдают свою жизнь не только за фюрера, но и за своих детей, внуков и правнуков, за страну, которая была их домом, их родиной, за которую они жертвовали собой. А получили они за это проклятие и забвение. Но если есть Бог, придёт время, когда их память очистят от грязи и они получат свою долю справедливости, И – славы. От поколений, которые, увы, своих героев смогут увидеть только в кино и на фото в семейных альбомах. А может, всё же и на уличных баннерах? В музеях? Монументах? Не может же Ложь править миром вечно!

Вернёмся однако в Украину, её западную часть. Здесь я услышал истории о немецких солдатах, которых 29 июня 1941 года здесь встречали с цветами. Встречали как освободителей.
Дальнейшее моё повествование основано на рассказах, услышанных от моих коллег. Эти истории им в своё время поведали их родственники, бывшие свидетелями событий того жестокого времени. Я пообещал, что имена, фамилии, названия сёл - всё, что могло у людей вызвать страх за судьбу свою и близких, я называть не буду. Люди всё еще боятся КГБ и его метастазов в постсоветских государствах. И пропаганда «фактов» от кремлёвских спецслужб ещё очень сильна.
29 июня немецкие солдаты вошли в Лемберг, некогда австро-венгерский, а теперь – советский город Львов.
…В городе уже неделю шли расстрелы украинцев и поляков в тюрьмах НКВД. Убивали их красные братья-славяне, ставшие советскими гражданами, с особой, поистине азиатской жестокостью…. Чего стоит один только факт, когда в разрезанный живот священника упаковали труп ребёнка. Или когда в небольшой чулан загоняли людей так, что они могли только стоять, а потом заживо замуровали… И, конечно, расстреливали, день и ночь. Кровь вытекала на улицы… Трупный запах стоял в районе тюрем ещё несколько недель.
Таким увидели Львов передовые части Вермахта, когда вошли в город.
Понятно, что после прихода немецкой армии и бегства палачей зверства НКВД прекратились. Немцы начали реализовывать свой план под названием «Новый порядок». Потом его кремлёвские пропагандисты хорошенько обольют грязью. Но большинству горожан он понравился. В городе действительно был наведен порядок, какой царил в городах Германии испокон веков. Покой армии, покой львовян обеспечивала военная жандармерия. Немцы поддерживали порядок жёстко, но были при этом справедливы и вежливы. Здесь им никто не стрелял в спину, не подбрасывал спящим парням в казармы гранаты или бутылки с зажигательной смесью. Соответственно и они относились к местному населению по-человечески. Для поддержания порядка в деревнях хватало взвода…
Сколько я ни заговаривал с галичанами о поведении немцев во время войны, каждый собеседник в подтверждение своего мнения: «немцы вели себя достойно, а порой и благородно» приводил рассказ из воспоминаний своих родственников, которые пережили войну и оккупации – советскую, немецкую, потом снова советскую.
В каждой истории обязательными эпизодами было угощение немцами местных детей конфетками, шоколадками, другими сладостями, которые в военное время были для детей в диковинку.
Только одну историю одна моя собеседница рассказывала с неприязнью к немцам. Даже к немецкому языку у неё была неприязнь. Есть смысл пересказать эту историю подробнее, потому что пока в моём арсенале она только одна. Я тогда сначала даже подумал, ну сейчас начнётся негатив, но больше негатива пока нет. Возвращаясь к этой истории, я , поразмыслив потом, даже горько улыбнулся … Впрочем, судите сами.
…Немецкие солдаты сидели за столом в доме, обедали. На столе лежала конфета. Хозяйский малец, увидев её, потянулся за ней ручонкой . Один солдат вытащил пистолет и…. попугал им наглеца. В Германии детей приучают сначала спрашивать, прежде чем что-то брать. Таким вот, не обдуманным, способом решил немец повоспитывать малыша.
А вот ещё одна «детская» история . Уже не про конфеты… Во время войны отец моего друга был 13-летним подростком. Постояльцем у них в хате был эсэсовский офицер. Отец мальчишки общался с ним на немецком, ведь Галичина долгое время была в составе Австро-Венгрии и немецкий язык многие галичане знали очень хорошо. Отношения отца с постояльцем были хорошими. И вот у офицера пропадает пистолет… Конечно же подозрение падает на юнца. Немец предупреждает отца: не найдется пистолет, будешь расстрелян... Пистолет нашёлся. Отец от души прошёлся по «жопé -лупé» сына… А эсэсовец потом только погрозил парню пальцем. Был доволен, что табельное оружие не потерял и грех на душу не взял. Потом об этом признался отцу в более спокойной обстановке…
Вот ещё случай из «зверств» эсэсовцев. Рассказывала моя родственница, белоруска по национальности. В деревне готовилась расправа над местным населением. Партизаны спровоцировали. Теперь уже известно, что руководил «партизанским движением» Берия и его НКВД. Цель была одна – доводить немцев своими акциями до бешенства и - расправ над мирным населением, чтобы потом у этого населения возбуждалась ненависть к захватчикам, а у советских солдат – «ярость благородная» и неистребимое желание «убить немца» (как призывал их небезызвестный советский «гуманист» И.Эренбург). Так вот, в деревню вошёл отряд СС … Кто сбежал, кто прятался где мог. Семья родственницы спряталась в погребе, вход в который находился в комнате. Когда в хату зашёл патруль, дома никого не оказалось. Однако под половицей дверь в погреб всё же разглядеть «проклятым фашистам» удалось… Глядя вовнутрь , офицер увидел перепуганные лица детей. Посмотрел на них, на их родных. Достал из внутреннего кармана кителя фотографии . Показал их всё еще перепуганным женщинам.
- Meine Kinder ,- сказал. И добавил на ломаном русском. - До утра не выходить.
…Когда утром они вышли на улицу, деревня была сожжена.

Подобная история произошла и на Украине. В селе стоял эсэсовский отряд. Отношения у немцев с крестьянами были нормальные. Приближалась советская армия. Предстояли бои. В один прекрасный день немец подошёл к хозяину дома и посоветовал уйти подальше от дома и несколько дней не возвращаться, т.к. « идут Советы и ничего не оставят ни от нас, ни от вас…» . Когда через пару дней семьи сельчан вернулись к родным очагам, от деревни фактически ничего не осталось. Выбивая оттуда врага, освободители не щадили дома тех, кого освобождали.
В советских газетах, книгах, кинофильмах очень много историй о том, как немцы приходили в село , выселяли в сараи хозяев, а сами занимали их дома. Облик же советского воина в таких ситуациях рисовался в самом лучшем свете. Немцы были, как и положено, злодеями. Советский солдат – добродетельным и гуманным - освободитель же!
Так вот , в Галичине всё было наоборот. В одном селе немецкие солдаты облюбовали себе сарай и сеновал, а хозяева остались жить в доме. Когда же пришли советские солдаты, хозяева перекочевали в сарай, а освободители заняли комнаты в хозяйском доме.
В советской кинохронике смаковался кадр, где немецкие солдаты охотятся за курами в одном из крестьянских дворов. В Галичине же можно было увидеть такую картину. Заходит немец в дом попросить молока. Не взять – попросить. Видит : детишек у хозяев много. Извинится и идет в другой дом. Очень часто солдаты-«поработители» покупали (!) у сельчан продукты или меняли их на свои вещи, сладости. А вот солдаты-«освободители» собирали подобную дань за спасибо, а то и просто так, как дань. К галичанам «советы» относились как к пособникам оккупантов.
Если немцам был нужен конь, его тоже покупали. Но если домашняя скотина была неухожена, её конфисковывали , а нерадивого хозяина наказывали.
Такая же политика была в отношении хозяев, у которых на дворе было грязно. Сначала просто предупреждали. При повторной проверке такой неряха мог быть побит солдатами. После этого в деревне сразу становилось чисто. Галичане, сами чистоплотные и любящие порядок в доме , одобряли такие действия новой власти и уважали немцев за такие меры. У солдат была инструкция, регулирующая их поведение в отношении местного населения. Любые нарушения, а не только зверства со стороны немецких солдат, просто не допускались и были строго наказуемы. Действительно, были случаи, когда жалоба местного жителя могла принести немцу большие неприятности. Но это исключения из правил.
Да, немцы «гоняли» на работу местных жителей, молодежь. Однажды мама моей коллеги умудрилась увильнуть от работы и вернулась домой только вечером, прошмыгнув незаметно для немца к своим подружкам. Тот раздал всем труженицам шоколадки, а нашей «героине» – нет.
- Ты сегодня прогуляла, дорогая. В следующий раз полючищь по дупце (по заднице).
У мамы моей кумы был немец постояльцем. Как-то женщина приготовила ему ужин. Он молоко выпил, а яйца оставил. Показал рукой на ребёнка: кормить , мол, надо. Это съешь сама.
В другой семье немец приносил из столовой свой солдатский паёк, отдавал его хозяевам, а сам ел то, что ему готовила хозяйка.
Многие женщины рассказывали, как любо-дорого было смотреть на немецкого солдата, когда он брался что-то налаживать по хозяйству. Галичане и сами мастеровиты, аккуратны, порой даже дотошны в своих домашних делах, но немцы – прирождённые хозяева. Особенно когда из крестьян.
Конечно, люди разные бывают. Не всё было гладко и с немцами. Когда их Советы гнали , были раздражёнными, озлобленными, но зверств не чинили.
Есть и такие рассказы. НКВД создавало террористические или диверсионные, а на поверку –отряды провокаторов, которые переодевались в бандеровскую форму, разговаривали на местном диалекте и – творили зверства от имени бандеровцев. Мой коллега по работе рассказывал об одном таком «заслуженном ветеране». Зверства эти были дикими. Одного не учли советские фальсификаторы истории из Кремля. Если бы бандеровцы действительно совершали такие преступления, их бы народ местный возненавидел и не простил бы им даже более мелких преступлений. А народ этот как раз хранил в сердце любовь к своим героям, поэтому после развала СССР местное население во весь голос назвало их своими героями. Те, кто знали правду, называли бандеровцев своими героями. Те, кто её не знал (и сейчас не хочет знать), по сей день проклинают их, подпевая тем, кто не хочет, чтобы дух свободы с Западной Украины распространился на всю страну. Вот почему до сих пор с такой яростью лютует Кремль в отношении тех, кто не хочет быть под властью Империи Зла. Чтобы на корню пресечь любое стремление к свободе официальная Москва и, что греха таить, ещё значительные слои советского народа поддерживая её, делают всё возможное, чтобы оклеветать, унизить западных украинцев.

А с немцами разве не делают то же самое те же и другие, ещё более могущественные победители-«освободители»-поработители?
Я уже слышал разговоры, что и в немецкую, часто в эсэсовскую форму переодевались «славные» ребята Берии и создавали соответствующую репутацию немцам. Главным было – после победы не дать им раскрыть рот, чтобы оправдаться. Это с успехом и происходит на протяжении всей послевоенной истории.

Теперь я бы хотел обратиться к немецким ветеранам.
Для меня важно сказать тем, на кого меня натравливала кремлёвская пропаганда: я ей уже давно не верю. Чем больше я узнаю о вас, немцы, солдаты, тем больше уважаю, склоняю голову, восхищаюсь. Свою дань уважения советским солдатам я отдавал всю жизнь. Они на меня не должны быть в обиде. Теперь пришло время отдать дань уважения и вам. Я делаю это с огромным удовольствием , потому что вы заслужили не только достойной пенсии, но и слов уважения, славы и любви. В первую очередь от своих соотечественников. От победителей? Что же поделаешь, если они во многом оказались варварами? Пусть их Бог простит, если заслужат. Трудно им будет выпросить прощение, ведь свои грехи они приписали вам. А что? Победителю всё можно! Но Бог видит всё… Правда, Он ещё и милостив. Может, всё же простит?

Когда-нибудь станет известна вся правда о войне. Тогда те, у кого есть голова на плечах и мозги в ней, а также хоть немного совести  поймут, почему немцы могут гордиться вами всегда.

Будем помнить всегда подвиг жертвенный твой, наш немецкий солдат, наш немецкий герой!

Александр Матвеев
Львов
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.

«Выселить с треском». К 70-летию депортации советских немцев

Годы Великой Отечественной войны для СССР ознаменовались не только беспримерным напряжением сил в смертельной, но победительной схватке с агрессором, но и целой серией актов несправедливости, дискриминации и репрессий по отношению к части собственного населения. Классический пример — так называемые наказанные народы.

Официальной версией применения к ним тотальных депортаций являлось или возмездие за совершенное ими «предательство», или избавление их от соблазна его совершения. Приписывание коллективной вины и применение коллективного наказания по признаку этнической принадлежности является серьезным и бесспорным преступлением против человечности.

Технология депортации народов отрабатывалась на советских немцах// © Без подписи
Технология депортации народов отрабатывалась на советских немцах// ©

Как героизм и самоотверженность, так и малодушие и предательство проявили представители всех народов СССР, — и те, кого депортировали, и те, кого не тронули. Обвинения целых народов в предательстве были не только несправедливы, но и лицемерны, поскольку общее число граждан СССР, оказавшихся под оккупацией и уже в силу этого вынужденных контактировать с оккупационными властями, составляло не менее 60–65 млн человек. Сотни тысяч из них делали это весьма активно, запятнав себя невымышленной изменой и кровью соотечественников.

И тем не менее именно в годы войны этнический характер принудительных миграций в СССР стал преобладающим основанием для депортаций. В военное время линия фронта и есть государственная граница, так что превентивные депортации финнов, греков, румын и немцев, а вместе с ними и массовые эвакуации гражданского населения из прифронтовых районов с некоторой долей условности можно рассматривать и как своего рода пограничные зачистки, предупреждающие нежелательные для власти последствия.

Самый первый и самый сильный удар депортации пришелся по советским немцам. В том или ином виде перемещению было подвергнуто около 1,2 млн из примерно 1,5 млн советских немцев (некоторые перемещались и дважды, и трижды).

Вопрос о высылке немцев, по всей видимости, возник не заблаговременно, а по ходу войны. 3 августа командование Южного фронта направило из Полтавы Сталину и Буденному шифрограмму, где говорилось о теплом приеме, оказанном немецким населением на Украине наступавшим немецким войскам. Реакция Сталина была мгновенной и резолюция — не оставляющей разночтений: «Товарищу Берия. Надо выселить с треском. И. Ст.» Что товарищ Берия и сделал, всесоюзно расширив сферу действия «треска».

Практические распоряжения по депортации немцев из главного — поволжского очага, их расселения в СССР были отданы только 26–27 августа. Заминка, как представляется, была связана с необходимостью хотя бы частично убрать урожай.

Поволжские немцы долго встраивались в советскую хозяйственную систему// © РИА-НОВОСТИ
Поволжские немцы долго встраивались в советскую хозяйственную систему// © РИА-НОВОСТИ

Всю операцию Берия приказал провести между 3 и 20 сентября и создал оперативный штаб во главе со своим заместителем И.А. Серовым. При этом республика немцев Поволжья в оперативном отношении была объединена с Саратовской и Сталинградской областями в единый с точки зрения депортации район, куда были направлены особые отряды сотрудников НКВД (1550 человек), милиции (3250) и войск НКВД (12 100).

Все три области в тот же день были извещены, и назавтра каждое бюро обкома ВКП (б) приняло решение Москвы о депортации к неуклонному исполнению. В каждой из трех областей были созданы оперативные «тройки», в составе которых был один видный представитель центра и глава местного НКВД. Представители НКВД были направлены и в районы «вселения» — Красноярский и Алтайский края, Омскую и Новосибирскую области, а также Казахскую СССР. Там, на пару с местными начальниками УНКВД, они составили своеобразные оперативные «двойки», ответственные за прием эшелонов в пунктах разгрузки и за расселение.

Масштаб этой и других предстоящих операций потребовал и соответствующей организации. Ясно, что ГУЛАГу уже было бы трудно справляться с потоком нового контингента административно-репрессированных, чей статус серьезно отличался от привычного для ГУЛАГа. Поэтому 28 августа 1941 года в составе центрального аппарата НКВД — исключительно для приема и размещения перемещаемых немцев — был создан Отдел спецпоселений.

И в тот же день вышел Указ Президиума Верховного Совета «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». Он был, собственно говоря, не более чем формальной данью «парламентской процедуре», как бы легитимизирующей и закрепляющей решения, уже принятые на Лубянке и в Кремле.

В Сибирь — по учетной карточке

С 29 августа 1941 года войска НКВД заняли исходные, согласно дислокации, позиции. Организационная схема депортации была такова: территория разбивалась на оперативные сектора, в них комплектовались оперативные тройки, утверждаемые приказами НКВД СССР (в составе начальника местного НКВД, начальника милиции и секретаря комитета партии). Они, в свою очередь, комплектовали участковые оперативные тройки, составляли графики подачи вагонов, организовывали прием переселенцев.

Для составления списков депортируемых участковые оперативные группы выезжали в колхозы, поселки и города и заполняли учетные карточки на каждую выселяемую семью. Не подлежали депортации семьи, где жена — немка, а муж — нет.

Переселяемым разрешалось брать с собой личное имущество, мелкий сельскохозяйственный и бытовой инвентарь, продовольствие на один месяц — всего весом до тонны на семью.

Первые эшелоны стали прибывать в Сибирь и в Казахстан с середины сентября. Несмотря на отдельные сбои, операция по выселению осуществлялась в целом по плану, в намеченные сроки, то есть между 3 и 20 сентября. Всего было выселено 439 тыс. человек, в том числе из республики немцев Поволжья — 366 тыс., из Саратовской области — 47 тыс. и из Сталинградской области — 26 тыс. чел. Расселяли, как правило, в сельской местности, но известны и отдельные исключения (например, город Томск).

6–7 сентября была ликвидирована сама немецкая автономия на Волге (интересно, что при этом официально она так никогда и не была упразднена!) Ее территория была распределена между Саратовской (г. Энгельс и 15 кантонов) и Сталинградской (7 кантонов) областями. Спустя неполный год (в мае и июне 1942 года) последовали и топонимические репрессии — переименованию подверглись практически все немецкие названия как городов и сел, так и кантонов (районов) и сельсоветов.

Однако первыми депортированными немцами стали все же не поволжские, а крымские. По постановлению Совета по эвакуации от 15 августа, их уже в конце августа вывозили из Крымской АССР в страшной спешке и не называя мест вселения. Намечалось переселить около 60 тыс. человек, хотя часть так и осталась в Крыму. Более 50 тыс. расселили в Дивенском, Благодарненском и Буденновском районах Орджоникидзевского края на Северном Кавказе и еще около 3 тыс. человек — в Ростовской области. Месяцем позже, когда немцы стремительно наступали на Северном Кавказе, часть крымских немцев депортировали еще раз.

Практически сразу же вслед за Указом от 28 августа власти приступили к аналогичным репрессиям против немцев в других регионах страны.

Таким образом, советские немцы в основном оказались в Западной Сибири и Казахстане. При этом городская — и для многих столь привычная — жизнь была им заказана. На 25 декабря 1941 года из 904 тыс. немцев, подлежавших депортации «по государственному заданию», было уже выселено 856 тысяч.

В то же время имелось 24 района в тылу, откуда местных немцев не выселяли. Однако статус спецпереселенцев — со всеми вытекающими из него последствиями — получали и они. Не стоит полагать, что их просто оставили в покое. 30 октября 1941 года было принято распоряжение СНК за №57 «О расселении лиц немецкой национальности из промышленных районов в сельскохозяйственные». Даже там, откуда депортация не производилась, немецкое население переселяли из городов и промышленных районов в совхозы и колхозы в пределы своих же областей. Под контроль поставили и немцев-трудпоселенцев, депортированных еще в 1930–1931 годах, но не по этнической, а по социальной линии — в порядке раскулачивания.

Трудармия

Депортация советских немцев// © Московские новости
Депортация советских немцев// © Московские новости

Отдельным вопросом для властей в связи с депортацией советских немцев стало использование трудовых ресурсов. «Ответом» на него стала трудовая мобилизация немцев и формирование из них на время войны рабочих колонн, или Трудовой армии. Ее «бойцы» призывались (мобилизовывались) через военкоматы и направлялись в районы, как правило, весьма удаленные от мест учета их семей на спецпоселении.

Одними из первых мобилизованных стали и отозванные из действующей армии немцы-красноармейцы. Начиная с сентября 1941 года их зачисляли в спецпоселенцы, но не демобилизовывали, а направляли в Трудармию.

К началу 1942 года Трудармия фактически уже насчитывала 20,8 тыс. немцев. Специальные постановления ГКО о мобилизации выселенного немецкого населения в трудовую армию от 10 января, 14 февраля и 7 октября 1942 года (а также от 26 апреля, 2 и 19 августа 1943 года) придали этому совершенно новое измерение и означали практически сплошную мобилизацию трудоспособных немецких спецпоселенцев. Из мобилизованных формировались отряды в 1500–2000 человек, разбитые на рабочие колонны в 250–500 человек и бригады в 35–100 человек, построенные по производственному принципу и проживавшие в одной казарме.

Режим содержания мало чем отличался от гулаговского (колючая проволока, вышки, поверки, горячая еда дважды в день, один выходной за 10 дней), правда, на работу и с работы выводили без конвоя. Трудармеец обязывался отрабатывать себестоимость своего содержания, остальное (если, конечно, было что) копилось на его лицевом счету.

Если в двух первых наборах в Трудармию (январском и февральском) речь шла исключительно о мужчинах призывного возраста — от 17 до 50 лет (в первом случае — о депортированных, а во втором — о местных), то в третьем (октябрьском) — о мужчинах уже от 15 до 55 лет, а также о женщинах от 16 до 45 лет, кроме беременных или имеющих малолетних (до трех лет) детей. За неявку по мобилизации, отказ от работы или саботаж карали сурово, вплоть до расстрела.

Как таковая Трудармия была ликвидирована только в январе–марте 1946 года. Но освободившиеся при этом трудармейцы оставались прикрепленными к тем же самым предприятиям, где они до этого работали, правда, с правом переехать из зоны в общежитие за пределами зоны и выписать к себе семьи. К этому времени через трудармейские рабочие колонны прошло в общей сложности 317 тыс. советских немцев — то есть более трети от числа депортированных и более четверти от числа поставленных на учет по спецпоселению.

Следует отметить, что тотальная депортация советских немцев в годы войны была крупнейшей внутренней депортационной кампанией военного времени и второй по своим масштабам в советской истории: она уступает только депортации в ходе кампании по раскулачиванию — так называемой кулацкой ссылке.

Автор: Павел Полян, Московские новости

Ссылка: http://cripo.com.ua/?sect_id=9&aid=119745

Роман «Как закалялось сталь» современное прочтение: Павка Корчагин – помесь Шарикова и Швондера

392_300_361_jpg_19bda92e15aefb95fbf402edff30f60e

Учительнице литературы нашей хуторской школы вздумалось разобрать со своими учениками (7-й класс) роман «Как закалялось сталь». Чтобы молодые взяли в пример Павку Корчагина. Чтобы позавидовали той героической эпохе. Чтобы вообще поговорить на тему: есть ли сегодня в жизни место подвигу? Ничем сегодня герой минувших дней не поможет подрастающему поколению

Спросила меня: что я думаю о романе и его главном герое? Спросила потому, что я как раз в прошлом году впервые с детских времён перечёл роман. И как-то в разговоре слегка обсудили, слегка поспорили. И вот попросила: не напишу ли я о своих впечатлениях. А она бы использовала это на уроке.

Что ж, написал. И вот что получилось.

На первых же страницах романа покоробила подловатость натуры Павки – он подсыпал махорки в тесто для куличей, которое затеяла перед Пасхой матушка отца Василия – он преподавал в школе Закон Божий. Он, Павка, ещё бы толчёного стекла туда сыпанул, совсем по-революционному было б. За этот геройский поступок Павку погнали из школы. Тогда-то и выработался его мстительный характер, он поклялся: «Никому не прощу своих обид! Не забуду, не прощу!»

Павка (а, скорее автор – Николай Островский) вообще не терпел поповского сословия. Попы у него руководят антисоветскими восстаниями. Отец Василий почему-то оказывается во главе эсэровского комитета, хотя из истории известно, что эсэры были стопроцентные атеисты. Павка, когда победила большевистская революция, выгнал из дома поповскую семью и разметил в нём райком: «В большом зале, где благочестивые хозяева лишь в престольные праздники принимали гостей, теперь всегда людно. Поповский дом стал партийным комитетом». Отомстил. Молодец. Где бедовали батюшка с семьёй – не сообщается.

Не терпит Павка и обыкновенного семейного счастья. Уже после гражданской войны он отдыхает в санатории в Евпатории. Получает письмо от матери, она пишет, что там, в Крыму, живёт её старинная знакомая Альбина Кюцам. Мать спрашивает: не мог бы Павлуша навестить её? И Павка решает провести у этих самых Кюцам недельку. Является к ним. Обычная семья: отец, мать, две дочери – Лиля и Тая, и сын Георгий. Островский пишет: «Семья Кюцам радушно приняла Корчагина». Чем же ответил Павка на радушие? Ему сразу не понравился старик Кюцам – хмурый какой-то. А Лиля просветила гостя: папаша страшный деспот, убивает всякую инициативу и малейшее проявление воли. Какую же инициативу убивает папаша? Какую волю давит? Позже выясняется: запрещает Леле беспорядочные половые связи, что было модно в первые послереволюционные годы. Читаем:

«Кюцам сосредоточенно размешивал сахар в стакане и зло поглядывал поверх очков на сидящего перед ним гостя.

— Семейные законы теперешние осуждаю, — говорил он. — Захотел — женился, а захотел — разженился. Полная свобода.

Старик поперхнулся и закашлялся. Отдышавшись, показал на Лелю:

— Вот со своим хахалем сошлась, не спросясь, и разошлась, не спрашивая. А теперь, извольте радоваться, корми ее и чьего-то ребенка. Безобразие!»

А ведь прав старик Кюцам. Такие семейные законы и я осуждаю. Но Павка, он же человек передового общества, потому у него другие представления о семейной жизни: «Ночью Павел долго думал о семье Кюцам. Случайно занесенный сюда, он невольно становился участником семейной драмы. Он думал над тем, как помочь матери и дочерям выбраться из этой кабалы… Выход был один: расколоть семью — матери и дочерям уйти навсегда от старика. Но это было не так просто. Заниматься этой семейной революцией он был не в состоянии, через несколько дней он должен уехать».

Ничего себе революционер! Побыл в семье, которая его приняла доброжелательно и радушно, два дня, и сразу же определил: надо её расколоть! И вбил первый клин: переспал с Таей. А ведь незадолго до этого, ещё в Киеве, он сурово осудил одного ловеласа, некоего Файло, который похвалялся: «Можешь меня поздравить: я вчера обработал Коротаеву». Реакция Павки была мгновенной: «Корчагин схватил дубовый табурет и одним ударом свалил Файло на землю.

В кармане Корчагина не было револьвера, и только это спасло жизнь Файло». Павку потому и отправили в санаторий в Евпаторию, что он сильно переволновался от этого случая, надо нервную систему успокоить. Ну, а когда ему подвернулась безропотная Тая, он тут же её обработал. Окажись там был Файло, он имел полное право повоспитывать Павку дубовым табуретом по голове.

Но что дальше? А дальше Павке надо было уезжать в Харьков, и он покидает Кюцамов, не доведя революцию до конца, что его не красит как борца с косностью и домостроем.

В Харькове (тогда это столица Украины) Павка попытался устроиться на работу. У него там были приятели, обещали помочь. Правда, выразили сомнение: а сможет ли он, больной, чем-то заниматься. Павка сильно обиделся: «Неужели ты можешь подумать, Аким, что жизнь загонит меня в угол и раздавит в лепешку? Пока у меня здесь стучит сердце, — и он с силой притянул руку Акима к своей груди, и Аким отчетливо почувствовал глухие быстрые удары, — пока стучит, меня от партии не оторвать. Из строя меня выведет только смерть. Запомни это, братишка».

Ну, раз стучит… Устроил его Аким в секретную часть секретариата Цека. Чем Павка там занимался и что такое секретная часть – в романе не раскрывается. Секрет. Но что-то в этой самой части у Павки не заладилось – пришлось уйти. И тогда братишка Аким направил его в редакцию газеты с целью «проверить возможность его использования на литературном фронте». Да, только так: всюду фронт.

«В редакционной коллегии Павла встретили предупредительно. Заместитель редактора, старая подпольщица, задала ему несколько вопросов:

— Ваше образование, товарищ?

— Три года начальной школы.

— В партийно-политических школах были?

— Нет.

— Ну что же, бывает, что и без этого вырабатывается хороший журналист. Мы можем дать вам работу и вообще создать вам подходящие условия. Но для этой работы необходимы все же обширные знания. Особенно в области литературы и языка».

Павка уверил старую подпольщицу, что нет таких задач, с какими бы не справился стойкий большевик.

Дали ему несколько заданий. Он добросовестно писал статьи, заметки. К сожалению, трёх лет начальной школы оказалось недостаточно для побед на газетном фронте. Старая подпольщица прямо ему сказала:

«— Товарищ Корчагин! У вас есть большие данные. При углубленной работе над собой вы можете стать в будущем литературным работником, но сейчас вы пишете малограмотно. Из статьи видно, что вы не знаете русского языка. Это неудивительно, вы не имели времени учиться. Но использовать вас мы, к сожалению, не можем.

Корчагин встал, опираясь на палку. Правая бровь судорожно вздрагивала.

— Что же, я с вами согласен. Какой из меня литератор? Я был хороший кочегар, неплохой монтер. Умел хорошо ездить на коне, будоражить комсу, но на вашем фронте я неподходящий рубака».

Обиделся он. Не оценили его большевистское старание. И отправился в Крым довершать начатую там революцию в семье.

Итак, Павка снова у Кюцамов. И такое с его появлением поднялось! «Старик, узнав о его приезде, взбесился и поднял в доме невероятную бучу. На Корчагина, само собой, легло руководство сопротивлением. Старик неожиданно встретил энергичный отпор со стороны дочерей и жены, и с первого же дня второго приезда Корчагина дом разделился на две половины, враждебные и ненавистные друг другу».

Представляете, жили спокойно люди, пусть не всегда ладили друг с другом, пусть жизнь их убога и сера, но было спокойно. Но вот вихрем враждебным врывается ррррреволюционер – и тут же среди членов семьи вспыхивают вражда и ненависть. Старик Кюцам, возможно, не подарок. Возможно, у него тяжёлый характер. К тому же Маркса не читал, также как и Ленина. Можно сказать, старорежимного воспитания человек. Но какие-то моральные принципы у старика Кюцама были. И нельзя сказать, что нездравые принципы, по крайне мере те, что касаются отношений между мужчиной и женщиной. Он не терпел блуда. К тому же старик Кюцам кормилец, тянул на себе на себе всю семью.

Работал старик в кооперативе по 12 часов, да ещё на дом брал заказы – он был хорошим сапожником и столяром. Изготовить стул или стол бесшумно невозможно – строгал, пилил, подгонял детали. А Павка был уверен: старик намеренно зудит пилой, чтобы помешать ему изучать «Капитал» Маркса. Тае он изложил план действий: «Раз уж я в эту драку влез, будем доводить ее до конца. И у тебя и у меня личная жизнь сейчас безрадостна. Я решил запалить ее пожаром».

Скажите, это нормальный человек?

Чтобы создать старику Кюцаму невыносимую жизнь, Павка собирал у себя ночами таких же бездельников как и сам.

«Стала появляться у Корчагина молодежь. Тесновато становилось иногда в маленькой комнатке. Словно гул пчелиного роя доносился к старику. Пели дружным хором:

Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно…
и любимую Павла:
Слезами залит мир безбрежный,
Вся наша жизнь – тяжелый труд,
Но день настанет неизбежный,
Неумолимо грозный суд!
Пусть слуги тьмы хотят насильно
Связать разорванную сеть,
Слепое зло падет бессильно,
Добро не может умереть!»

«Слепое зло» - это, разумеется, старик Кюцам. А добро – это сам Павка.

А потом заводили ещё одну любимую Павкину:

Лейся вдаль, наш напев, мчись кругом —
Над миром наше знамя реет…
Оно горит и ярко рдеет, —
То наша кровь горит огнем…

Напоминает спевку активистов домкома из фильма «Собачьего сердца».

Старику Кюцаму не давали спать, а ему сранья на работу. На тяжёлый труд. И брёл он, несчастный, невыспавшийся. Злым возвращался домой.

А Павка весь день валяется на кровати с «Капиталом», прерываясь иногда на любовные утехи с Таей.

Вскоре Павка решил, что пожар в семье уже достаточно занялся – пора сваливать. И, захватив с собой Таю, поехал в Харьков. При этом честно предупредил любовницу: если что – разбегаемся без всяких обязательств. Тая безропотно соглашается.

Для Павки семья – это вообще что-то подозрительное. Брат Артём женился. Его семейная жизнь произвела на Павку тягостное впечатление: ««Какая нелёгкая затянула сюда Артема? Теперь ему до смерти не выбраться. Будет Стёша рожать каждый год. Закопается, как жук в навозе. Ещё, чего доброго, депо бросит, — размышлял удручённый Павел, шагая по безлюдной улице городка. — А я было думал в политическую жизнь втянуть его».

Да это же счастье: большая семья! Счастье – родительская любовь. Счастье – семейная жизнь. Лишён Павка всего этого. Для него другие святыни – партия прежде всего. Он так и говорит Тоне Тумановой, своей первой, ещё юношеской, любви:

«– Партия и комсомол построены на железной дисциплине. Партия — выше всего. И каждый должен быть не там, где он хочет, а там, где нужен. Тоня, мы уже говорили об этом. Ты, конечно, знаешь, что я тебя любил и сейчас еще любовь моя может возвратиться, но для этого ты должна быть с нами. Я теперь не тот Павлуша, что был раньше. И я плохим буду мужем, если ты считаешь, что я должен принадлежать прежде тебе, а потом партии. А я буду принадлежать прежде партии, а потом тебе и остальным близким.

Тоня с тоской глядела на синеву реки, и глаза ее наполнились слезами».

Заплачешь от такого любовного признания.

Вот так легко и просто отбросил Павка личное счастье. Партия превыше всего.

С Тоней Павка ещё встретится – когда мордовался на строительстве узкоколейки.

«— Здравствуй, Павлуша. Я, признаюсь, не ожидала увидеть тебя таким. Неужели ты у власти ничего не заслужил лучшего, чем рыться в земле?

Павел остановился, окинул Тоню удивленным взглядом.

— Я тоже не ожидал встретить тебя такой замаринованной, — нашел Павел подходящее слово помягче».

Ну, разумеется: выйти замуж, завести дом, мечтать о детях, создавать уют – это значит замариноваться.

«Кончики ушей Тони загорелись.

— Ты все также грубишь!

Корчагин вскинул лопату на плечо и зашагал. Лишь пройдя несколько шагов, ответил:

— Моя грубость куда легче вашей, товарищ Туманова, с позволения сказать, вежливости. О моей жизни беспокоиться нечего, тут все в порядке. А вот у вас жизнь сложилась хуже, чем я ожидал. От тебя нафталином запахло».

Для Павки было бы намного приятнее, если б Тоня была одета в галифе, в выгоревшую гимнастёрку, в зубах папироса – так выглядела Рита Устинович, одна из комсомольских деятельниц. С ней Павел тоже переспал – без любви, разумеется. Просто комсомольские деятели исполнили физиологический акт.

В рассказе Пантелеймона Романова «Ветка черемухи», написанном в те же 30-е годы, размышления героини: «У нас принято относиться с каким-то молодеческим пренебрежением ко всему красивому, ко всякой опрятности и аккуратности как в одежде, так и в помещении, в котором живёшь. В общежитии у нас везде грязь, сор, беспорядок, смятые постели. На подоконниках - окурки, перегородки из фанеры, на которой мотаются изодранные плакаты, объявления о собраниях.

И никто из нас не пытается украсить наше жилище». И об отношениях между студентами: «Все девушки и наши товарищи-мужчины держат себя так, как будто боятся, чтобы их не заподозрили в изяществе и благородстве манер. Говорят нарочито развязным, грубым тоном, с хлопаньем по спине. И слова выбирают наиболее грубые... Любви у нас нет, у нас есть только половые отношения, потому что любовь презрительно относится у нас к области «психологии», а право на существование у нас имеет только одна физиология».

Очень похоже на Павкины отношения к женскому полу. Кстати, он в первые революционные годы сделал попытку втянуть Тоню в комсомольскую работу. «Пригласил её на городское собрание комсомола. Тоня согласилась, но когда она вышла из комнаты, где одевалась, Павел закусил губы. Она была одета очень изящно, изысканно, и он не решался вести ее к своей братве.

Тогда же произошло первое столкновение. На его вопрос, зачем она так оделась, она обиделась:

— Я никогда не подлаживаюсь под общий тон; если тебе неудобно со мною идти, то я останусь.

Тогда же в клубе ему было тяжело видеть ее расфранченной среди выцветших гимнастерок и кофточек. Ребята приняли Тоню, как чужую».

Быть одетым красиво – это разновидность преступления. Если в романе возникает персонаж – красиво одетый, то он к нему сразу подозрение: а не скрытый ли это классовый враг? От людей в изящной одежде любой подлости можно ожидать. Для чего девушка одевает изящное, изысканное платье? Да чтобы буржуя подцепить!

Теперь о строительстве узкоколейки. В советское время этот эпизод из романа подавался как высшее проявление героизма. Но что было на самом деле? Летом где-то под Киевом нарубили дров. И забыли про них. Непонятно, почему нельзя было вывезти дрова в тёплое приятное время года? Почему дотянули до момента, когда белые мухи закружились? В романе, правда, назван виновник – председатель железнодорожного профсоюзного комитета. Судя по описанию, это премерзкий тип: во-первых, лысый, во-вторых, «перебирает проворными пальцами кипу бумаг», в-третьих, у него «маленький ротик с обиженной складкой губ», в-четвертых, «вытирает клетчатым платком полированную макушку, а потом долго не может попасть рукой в карман». Ну, ясно же, что контра. Вредитель чистой воды.

Лысому на заседании губисполкома задают вопрос в лоб: «Что вы сделали для доставки дров?» И вот тут внимание! Вредитель и контра даёт ответ: «Я трижды сообщал в правление дороги».

Казалось бы, надо разобраться, почему на эти сообщения не было никакой реакции? Вместо этого член губисполкома, слесарь и старый большевик Токарев «кольнул лысого враждебным взглядом: «Вы что же, нас за дураков считаете?»

Если б лысый был смелым человеком, то он должен был ответить: да, считаю вас за дураков! Вас трижды предупреждали, что пора вывозить дрова, а вы, вместо того, чтобы энергично взяться за дело в тёплое время года, погрязли в своих партсобраниях и партучёбе и упустили момент. Но осмелься он на такое – подписал бы себе смертный приговор. Жухрай (это революционный матрос) пишет записку председательствующему: «Я думаю, этого человека надо проверить поглубже: здесь не простое неумение работать. Давай прекратим разговоры с ним, пусть убирается, и приступим к делу».

И вот дураки приступают к делу. Они посылают на прорыв других дураков, в том числе и Павку Корчагина. Жуть, что им пришлось пережить. Вот картинка: «Одиноко среди леса ютилась маленькая станция. От каменной товарной платформы в лес уходила полоса разрыхленной земли. Муравьями облепили ее люди. Противно чавкала под сапогами липкая глина. Люди яростно копались у насыпи. Глухо лязгали ломы, скребли камень лопаты. А дождь сеял, как сквозь мелкое сито, и холодные капли проникали сквозь одежду. Дождь смывал труд людей. Густой кашицей сползала глина с насыпи».

Герои, конечно. Но герои по милости дураков. И терпели страшные лишения опять же по милости дураков. Вот пример: жили несчастные дорогостроители в здании маленькой станции – без окон, без дверей. Холод такой, что по утрам Павка не мог отодрать волосы от пола – примерзали. Правда, непонятно, почему не сообразили разводить на ночь костры – дров-то было у них немеряно. Уже когда заканчивали узкоколейку, Жухрай прислал для жилья четыре спальных вагона. В них были печки, а значит тепло. Да и жизнь в вагоне несравненно комфортнее, нежели на соломе в каменном продуваемом здании. Но непонятно: что мешало Жухраю пригнать эти в вагоны с самого начала строительства? Чтоб не мучился его младший друг. Да потому что дурак он, этот матрос Жухрай.

Дураки отличаются ещё тем, что за их глупости расплачиваются другие. Вернёмся к эпизоду встречи Павки и Тони. Как на узкоколейке оказалась Тоня? Да очень просто: доблестные герои остановили скорый поезд, высадили пассажиров, вручили им лопаты: а ну, буржуазия, работай на благо рабочего класса! Но если дрова не вывезли одни, то причём здесь пассажиры скорого поезда? Почему они должны расхлёбывать дурость партийцев?

А Жухрай, между тем, для Павки учитель жизни. Вот чему он учил своего молодого товарища:

– Я, братишка, в детстве тоже был вот вроде тебя. Не знал, куда силенки девать, выпирала из меня наружу непокорная натура. Жил в бедности. Глядишь, бывало, на сытых да наряженных господских сыночков, и ненависть охватывает. Бил я их частенько беспощадно, но ничего из этого не получалось. Биться в одиночку — жизни не перевернуть. У тебя, Павлуша, все есть, чтобы быть хорошим бойцом за рабочее дело, только вот молод очень и понятие о классовой борьбе очень слабое имеешь. Я тебе, братишка, расскажу про настоящую дорогу, потому что знаю: будет из тебя толк. Тихоньких да примазанных не терплю. Теперь на всей земле пожар начался. Восстали рабы и старую жизнь должны пустить на дно. Но для этого нужна братва отважная, не маменькины сынки, а народ крепкой породы, который перед дракой не лезет в щели, как таракан от света, а бьет без пощады.

Он с силой ударил кулаком по столу».

Для дураков самая радость – раздуть пожар, а что результат этого геройства братвы остаётся только пожарище это дело десятое. Павка истово следовал заветам Жухрая. Крушил, ломал, убивал. Раздувал пожар. Ведь, если призадуматься: а что полезного Павка сделал за свою жизнь? Закончил три класса школы. Потом работал в буфете – топил печь, мыл посуду. Не подвиг. Это судьба многих мальчиков в те времена. Потом брат Артём устроил его подручным кочегара на электростанцию. Там он и познакомился с Жухраем. Кочегар – это профессия, которая не требует интеллекта. Потом Павка полгода был подручным у электромонтёра, кое-чему обучился у него.

А потом революция! И понеслось! Тут уж Павке не до работы. Как написано в романе: «Носился по родной стране Павел Корчагин на тачанке, на орудийном передке, на серой, с отрубленным ухом лошадке. Возмужал, окреп. Вырастал в страданиях и невзгодах. Успела зажить кожа, растертая в кровь тяжелыми патронными сумками, и не сходил уже твердый рубец мозолей от ремня винтовки».

В одном из жестоких боёв его ранило. Рана была почти смертельной – едва выкарабкался. Врачи (буржуи, кстати, недорезанные) попались хорошие, спасли. Серия сложных операций – и Павка снова в седле.

Война закончилась. Подался Павел в Киев. Нашёл там Жухрая, который в ЧК боролся с внутренней контрой. Тот взял младшего товарища к себе: «Будем с тобой контру душить». Подробности, как душили контру, в книге опущены, но видимо, удушение контры было столь кровавым, что даже железные нервы Корчагина не выдержали – ушёл: «Нервная обстановка в ЧК сказалась на здоровье Павла. Участились контузионные боли. Наконец после двух бессонных ночей, когда пытали контрреволюционную сволочь, он потерял сознание». И обратился к Жухраю с просьбой отпустить его.

ЦК комсомола Украины направил его секретарём комсомольской организации в железнодорожные мастерские. Комсомольская деятельность это Павкина стихия – собрания, заседания бюро, проработка нерадивых, субботники, воскресники, борьба с троцкистами, давил проявления мещанства, вот это и есть настоящая жизнь. Боролся с пораженческими настроениями. А то, например, «старые рабочие прямо говорят: на хозяина работали лучше, на капиталиста работали исправнее» – этому надо было давать отпор.

Потянулся Павка в знаниям, зачастил в городскую библиотеку. Автор сообщает: «В большинстве книги были старые. Новая литература скромно умещалась в одном небольшом шкафу. Здесь были собраны случайно попавшие брошюры периода гражданской войны, «Капитал» Маркса, «Железная пята» и еще несколько книг. Среди старых книг Корчагин нашел роман «Спартак». Осилив его в две ночи, Павел перенес книгу в шкаф и поставил рядом со стопкой книг М. Горького».

То есть Толстой, Тургенев, Лермонтов, Фет, Батюшков, Лесков, Аксаков, не говоря уж о Достоевском Павку не интересовали. Не заинтересовали его и Шекспир, Доде, Флобер, Гомер, Сервантес, Диккенс… Это всё хлам! А вот «Капитал», «Спартак» и «Враги» Горького – самое оно для поднятия революционного духа. Кстати, о «Капитале» - он постоянно упоминается в романе. Павка не расстаётся с этим огромным томом, как свободная минута – он тут же раскрывает Маркса. От изучения классика закалялся его революционный дух, да и крыша, видно, поехала.

Ну, потом эпопея с узкоколейкой. Где он, чтобы уж совсем выбиться в стальные герои, заболел тифом, и его полумёртвого увезли на дрезине. Отлежался в родной Щепетовке у матери. Вернулся в Киев. И сразу в губком комсомола, потребовал от секретаря: «Необходимо, товарищ, воскресить меня в списках организации и направить в мастерские. Сделай об этом распоряжение».

Но место секретаря комсомольской организации уже занято. Направили Павку в приграничный район - секретарём райкома. По-прежнему, изучал «Капитал», а в свободное от Маркса время «перевыборы Советов, борьба с бандитами, культработа, борьба с контрабандой, военно-партийная и комсомольская работа — вот круг, по которому мчалась от зари до глубокой ночи жизнь Корчагина и немногочисленного актива». А спроси его: куда он мчит? – ведь не ответит.

Возвращается Павка в Киев. Опять комсомольская работа – а чем ему ещё заниматься? Ведь профессии у него нет, не в кочегары же идти. А на комсомольской работе и знать ничего не надо, шпарь партийные лозунги. Тогда-то Павка и использовал дубовый табурет для того, чтобы в голове комсомольца Файло восторжествовала коммунистическая мораль. Ну, а дальше: санаторий в Евпатории, начало революции в семье Кюцам, попытка стать журналистом, возращение в Крым, чтобы довести революцию в семье Кюцам до конца. Развалил семью, уезжает оттуда, прихватив как приз Таю.

Вот почти и вся судьба. Да, чуть не забыл. Павка был делегатом съезда ВЛКСМ. В книге это описано торжественными словами:

«Тяжёлый бархат занавеса медленно раздвинется, секретарь ЦК начнет, волнуясь, теряя на миг самообладание перед несказанной торжественностью минуты:

— Шестой съезд Российского Коммунистического Союза Молодежи считаю открытым.

Никогда более ярко, более глубоко не чувствовал Корчагин величия и мощи революции, той необъяснимой словами гордости и неповторимой радости, что дала ему жизнь, приведшая его как бойца и строителя сюда, на это победное торжество молодой гвардии большевизма».

Вот такая бестолковая бессмысленная судьба. К главному герою возникает не восхищение, не желание подражать ему, а жалость: как же бездарно он промотал свою короткую жизнь. Недалёкий, необразованный, бескультурный, упёртый, а взялся устанавливать новый порядок – будущее всего человечества. Если же кто не соглашался с ним, с его идеями, того в расход. Впечатление, что это помесь Шарикова со Швондером.

Конечно, нельзя забыть о трагедии: Павка стал инвалидом. Он слепнет, у него отнимаются ноги, а потом его поражает полный паралич. И тогда он принимается писать книгу. Ясно, что прообраз Корчагина – это сам автор романа Николай Островский.

Самые известные слова из «Как закалялась сталь»: «Жизнь даётся один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…». Эту мысль автор утянул у Чехова. Сравним: «Жизнь даётся один раз и хочется прожить её бодро, осмысленно, красиво…» – из повести «Записки неизвестного человека».

Ничем сегодня Павка Корчагин не поможет подрастающему поколению.

Автор: Николай Андреев, Частный корреспондент

Ссылка: http://cripo.com.ua/?sect_id=9&aid=175589