?

Log in

No account? Create an account

February 10th, 2014

Бои в Померании - оборона Кольберга

В конце января Георгий Константинович Жуков, маршал Советского Союза и командующий войсками 1-го Белорусского фронта, готовился со своими войсками форсировать Одер – последнюю естественную преграду на пути к столице рейха – Берлину. Между советскими войсками и Одером лежала Померания. Под командованием Жукова находились две танковые и пять общевойсковых армий, да к тому же 1-я армия Войска Польского, перед которой стояла особая задача. Поляки должны были присутствовать при завоевании страны, которая, по воле Иосифа Сталина, будет отнята у немцев. Северный фланг 1-го Белорусского фронта прикрывали части 2-го Белорусского фронта под командованием советского маршала Константина Рокоссовского – еще четыре армии, наступающие на рейх.

Немецкий ребёнок на портовой улице, потерявшей родителей, весна 1945 г.

Этому огромному скоплению солдат, танков и орудий противостояла немецкая группа армий "Висла", значительно уступавшая как по численности, так и по вооружению: всего три армии, из которых одна уже была однажды разбита в боях с русскими, и ее пришлось формировать заново. Но Адольф Гитлер назначил командующим группой армий "Висла" рейхсфюрера СС и шефа немецкой полиции Генриха Гиммлера – это было роковое решение, впоследствии давшее наступающим русским преимущества и навлекшее ужасные бедствия на беженцев и жителей померанских городов и деревень. Гиммлер, по мнению знавших его офицеров, не имел никакого опыта командования войсками. Генерал войск СС Штайнер: "До чего же легковесны были его решения – любой лейтенант в этом отношении дал бы ему сто очков вперед". Хайнц Гудериан, начальник генерального штаба сухопутных войск, заклинал Гитлера отменить это назначение. Гудериан: "Я был в ужасе и пустил в ход все свое красноречие, чтобы отвратить эту беду от несчастного Восточного фронта". Гудериана не послушались.

Вот приказ Гиммлера, имевший далеко идущие последствия: он запретил гражданскому населению уходить на спасительный запад, и он запретил колоннам из Восточной и Западной Пруссии, движущимся в те дни через Померанию, ехать дальше. Запретив эвакуацию, Гиммлер отдал в руки победителей больше миллиона немцев, и прежде всего, женщин и детей. Одновременно национал-социалистические службы пытались ввести беженцев и жителей Померании в заблуждение, делая лживые заявления, которые опровергались уже в тот момент, когда высказывались. 26 января 1945 года на Рыночной площади города Шлоппе перед гражданами выступил гауляйтер Померании Франц Шведе-Кобург и заявил, что никакой опасности нет. Советские танки, в последние дни появившиеся в округе, это одиночки, а никакие не авангарды армии. К тому же немецкие войска подбили танки Красной Армии. Истина же была такова: Красная Армия, сметая все на своем пути, прорвалась с юга на север, к побережью Балтийского моря, за 14 дней прошла всю Восточную Померанию и завоевала ее.

И вот вопреки воле партии началось бегство, безудержное, беспорядочное, необузданное, хаотичное. Доктор Кнабе, земельный советник округа Дойч Кроне, позволил вывезти на автобусе детей из детских яслей Шонланке в округе Нетце, который уже простреливался русскими танками. Доктор Кнабе: "К сожалению, при эвакуации умер 41 ребенок из примерно 100 детей". Жители Шонланке покинули город пешком, погрузив свой скарб на ручные тележки, санки, детские коляски. Температура была 20 градусов ниже нуля, на улицах и дорогах мела метель, резким ветром намело сугробы метровой высоты. В начале февраля 1945 года пастора Отто Герке вызвали в деревню Езеритц, в нескольких километрах к востоку от Штольпа. Там перед семафором долго стоял поезд с беженцами, состоявший из закрытых и открытых товарных вагонов. Поезд был в пути уже много дней. После того как он тронулся и поехал дальше, путевые обходчики обнаружили на железнодорожной насыпи свертки, лежащие в ряд. Отто Герке: "Это были тридцать детских трупов, выброшенных из поезда". Вагоны не отапливались, а путь был долгий, и дети замерзли или умерли от голода. Священник похоронил все тридцать трупов на кладбище Езеритца.

Немцы, оставшиеся или оказавшиеся в городах и деревнях, взятых русскими, стали свидетелями особо изощренной мести советских солдат за нападение гитлеровцев на Советский Союз, и совершённых ими злодеяний. Такой местью было бессмысленное сжигание немецких городов и деревень. Колонна Отто Хемпа, бургомистра померанского города Фридеберг, достигла города Берлинхена. Шел снег. Колонны шли в четыре ряда. Улица была забита. Бургомистр сообщает: «Около полуночи появились русские танки. Примерно через 25-30 минут загорелась главная улица, русские поджигали дома». Служащая из Шонланке, Нетцекрайс, сообщила комиссии: "Пожары победителей пылали неделями. Поджигали один дом за другим, так что вся внутренняя часть города превратилась в груду развалин". То есть дома поджигали не в пылу боя, не для того чтобы выкурить из них немецких солдат. Нет – поджоги совершались хладнокровно, по всем правилам: в Шлоппе, например, здания были преданы огню только через 10 дней после взятия города Красной Армией.

Между тем в заброшенных городах и селах пламя от отдельных горящих домов беспрепятственно перебрасывалось на соседние здания, и в результате целые улицы были охвачены пожарами. Иногда даже создавалось впечатление, что отдельные здания намеренно поджигали с тем расчетом, чтобы уничтожить не только их, но и весь населенный пункт. Таким образом, во всех немецких провинциях по ту сторону Одера и Нейсе – но больше всего, пожалуй, в Померании – в первые дни после вступления в них Красной Армии многие имения, деревни и города были полностью или частично сожжены. Из крупных городов прежде всего следует назвать Данциг, где дома умышленно поджигали так, чтобы огонь перекинулся на близлежащие здания, а затем охватил целые улицы, – поскольку меры против этого принять было некому, город большей частью выгорел. Советское военное командование не только предоставляло своим солдатам свободу действий, но и самым очевидным образом поощряло их наживаться за счет собственности немцев или направленными мероприятиями стимулировало эти акции. При этом, без сомнения, предполагалось – и это играло не последнюю роль, – что каждый русский солдат должен по-своему участвовать в возмещении понесенного страной ущерба. К тому же эти люди пришли из страны, где на протяжении десятилетий имел место чудовищный дефицит товаров потребления, и данное обстоятельство также сыграло свою роль: идеологически подпитываемая ненависть против всех имущих выражалась в открытых грабежах или, что имело еще более страшные последствия, в систематических актах вандализма. Русские врывались в квартиры, направляли на жильцов пистолеты и карабины, срывали с них часы, кольца и украшения, а потом взламывали выдвижные ящики и шкафы. Они забирали все, что им приглянулось, и бросали на пол все, что им было не нужно. Затем оставляли эту квартиру и шли в следующую. За первой волной грабежей накатывала вторая, а за ней третья и четвертая.

Перед русскими линиями, примерно в 300 метрах, стоял большой амбар, заполненный зерном. Русские расстреляли амбар зажигательными пулями. Житель одной из немецких деревень вспоминает: "Амбар тут же охватило пламенем. К моему великому ужасу, оттуда стали выбегать люди, человек 50-60, женщины, дети, мужчины. Увидев их, русские стали стрелять из пулеметов. Стоял великий плач; сколько осталось там лежать убитыми, наверное, не знает никто. Я спросил русских, почему они сделали это. Они сказали только: немецкие солдаты тоже расстреливали наших женщин и детей". Красная Армия, после четырех лет войны в собственной стране теперь, в Померании, Восточной Пруссии, Силезии и Судетской области, упивалась местью – разбоем и грабежами, поджогами и насилием. Но в то же время сводились и личные счеты между немецкими гражданами и теми, кто, нередко годами, находился у них в подчинении. Это были угнанные из Польши и России подневольные рабочие, военнопленные из стран Востока и военнопленные из стран Запада, прежде всего французы и бельгийцы, которые в большинстве своем работали в сельском хозяйстве в провинциях по ту сторону Одера и Нейсе. Французы и бельгийцы подались на запад вместе с немецкими гражданами; они почти так же боялись русских, как и немцы. Многие из них правили повозками – ведь других работников в имениях зачастую не было, все были призваны в вермахт или фольксштурм. И очень многие немецкие женщины, дети и старики только благодаря своим подневольным рабочим, французским военнопленным, пережили все тяготы бегства.

25000-тонный Вельгельм Густлов, потопленный советской подводной лодкой, с 2 тыс. беженцев на борту

Но поляки и русские в Восточной и Западной Пруссии, в Силезии и Померании ждали прибытия Красной Армии. Теперь они распоряжались жизнью и смертью немцев, которые ещё недавно были их хозяевами. Старый добрый поступок, о котором хозяин мог давно позабыть, теперь, спустя месяцы и годы, откликался великодушием по отношению к нему со стороны бывшего иностранного рабочего, а проявленная когда-то жестокость, оскорбления, побои могли привести его к гибели. На мужчин, женщин и детей обратилась месть советских солдат за нападение Гитлера на Советский Союз. И эта месть не стихала. На сеновалах, в кладбищенских часовнях и курятниках скрывались немецкие женщины в те месяцы советского наступления на Третий рейх, спасаясь от мести победителей.

Научная комиссия Федерального правительства пишет: "От бесчинств наступающих русских особенно пострадали женщины. Среди многочисленных сообщений о вступлении Красной Армии едва ли найдется хоть одно, в котором не говорилось бы об изнасилованиях немецких женщин и девушек. Многие же сообщения представляют собой предельно откровенные рассказы самих пострадавших. При критической проверке этих свидетельств не возникает сомнения, что речь идет о массовых, в буквальном смысле, изнасилованиях немецких женщин и девушек советскими солдатами и офицерами, а ни в коем случае не о единичных случаях. На это указывает уже то, что устраивались настоящие облавы на женщин, что, далее, некоторые женщины были изнасилованы многократно, и что происходило это, зачастую, совершенно открыто, на глазах у очевидцев. Равным образом поражало и ужасало немецких мирных жителей то, что насильники не щадили даже детей и старух. Помимо физических повреждений и психических последствий, причиненных насилием огромному числу немецких женщин, страх и ужас среди немецкого населения усугублялся тем, что все это нередко совершалось с особой жестокостью и цинизмом".

Справедливости ради нельзя не сказать, что среди русских солдат и офицеров, к счастью, было немало и таких, кто не участвовал в бесчинствах, а многие даже брали женщин и девушек под свою защиту или не допустили некоторых преступлений решительным личным вмешательством. Эти люди заслуживают того, чтобы быть особо упомянутыми. Кроме того, по сообщениям беженцев, русские кормили голодных немецких детей. Те самые солдаты, которые были способны на неслыханную жестокость по отношению к мужчинам и женщинам, жалели беспомощных детей. И все-таки подобные поступки, неожиданно проявленное сострадание, человечность были редкими исключениями в дни продвижения Красной Армии по Германии, на Берлин.

30 января 1945 года, в тот день, когда в Балтийском море затонул пароход "Вильгельм Густлов" с шестью тысячами человек на борту, в Берлине состоялась премьера цветного фильма "Кольберг". На западе американцы и англичане уже пересекли границы рейха, на востоке Красная Армия заняла Восточную Пруссию и вторглась в Силезию и Померанию. Одну копию фильма Геббельс приказал сбросить на парашютах в крепость Ля-Рошель на французском берегу Атлантики — окруженную армиями союзников, но еще удерживаемую немцами. Коменданту крепости, вице-адмиралу Ширлицу, министр пропаганды направил радиограмму: "Я послал Вам первую копию только что снятого цветного фильма "Кольберг" для показа в Вашей крепости 30 января 1945 года. Этот фильм – хвалебная, художественная песнь храбрости и готовности принести еще большие жертвы ради народа и родины". Темой фильма была осада померанского города Кольберга армией французского императора Наполеона, продолжавшаяся с 19 марта по 2 июля 1807 года, и ожесточенное сопротивление прусских солдат под командованием майора Нейтхарда фон Гнейзенау и граждан города под руководством бургомистра Неттсльбека. Оборона Кольберга от значительно превосходящих сил французов на самом деле была грандиозным историческим примером воли народа к победе. Примером того, как можно выстоять, несмотря ни на что, и в конечном итоге все-таки превратить неминуемое, казалось бы, поражение в еще одну победу.

Через несколько недель Адольф Гитлер объявил город Кольберг "городом-крепостью", одним из тех, что должны обороняться до последнего патрона и до последнего человека. Действительность Второй мировой войны в Кольберге повторила фильм о наполеоновских войнах: огонь на улицах, горящие дома, молнии в дыму, погребенные под обрушившимися стенами люди, испорченная вода. 1 марта 1945 года в Кольберг прибыл новый комендант крепости, полковник Фульриде. Город был плохо готов к отражению предстоящего штурма врага. Траншеи и укрытия для пехоты были построены лишь частично, позиции для тяжелых минометов находились в недостроенном состоянии. Полковник Фульриде осмотрел свои войска. Их было меньше 3000 человек. Гражданского же населения в городе было с избытком: в Кольберге, в мирное время насчитывавшем примерно 35 тысяч жителей, теперь нашли убежище 85 тысяч человек, в основном женщины, дети и пожилые мужчины, бежавшие сюда из померанских деревень и городов от наступающей Красной Армии. Беженцы жили в своих повозках на улицах, теснились в переполненных квартирах, обитали в подвалах, сгорбившись, сидели на церковных скамьях. Свою последнюю надежду они возлагали или на поезд, идущий на запад, или на корабль в порту Кольберга.

Полковник Фульриде уже через день после своего прибытия потребовал, чтобы крайсляйтер НСДАП позаботился об отправке беженцев. Крайсляйтер отказался: мол, нет соответствующего приказа гауляйтера Франца Швебе-Кобурга. На вокзале Кольберга скопились поезда, которые должны были идти на запад. Начальник вокзала города Штеттина заявил, что не может принимать поезда с востока. Так они и стояли. Однако дорога вдоль берега Балтийского моря, ведшая из Кольберга на запад, еще не была захвачена советскими войсками. 4 марта в четыре часа утра полковник Фульриде объявил осадное положение в городе. По всему Кольбергу были развешены плакаты, на которых значилось: "Русские подходят к Кольбергу. Город и окрестности Кольберга объявлены на осадном положении. Поэтому вся полнота власти переходит к коменданту крепости. Акты саботажа, грабежи или какие-либо иные действия, ослабляющие Вермахт, немедленно караются расстрелом. Все находящиеся в Кольберге, и еще не введенные в бой военнослужащие Вермахта, кроме женского вспомогательного персонала Вермахта, если они не имеют надлежащего предписания от комендатуры крепости, не имеют права покинуть Кольберг и должны немедленно явиться в комендатуру".

Беженцы и солдаты на корабле, идущем на запад

Советские танки вошли в предместья, советские штурмовики поддерживали атаку бортовыми пушками и бомбами. Железная дорога от Белгарда до Кольберга была разрушена. Поезда с беженцами и ранеными были окончательно отрезаны. Немецкие защитники отбили эту первую атаку Советов. Но красноармейцы захватили важнейшую в Кольберге водонапорную станцию, беженцы и их защитники были отрезаны от источников свежей воды. 5 марта советские войска привели на позиции под Кольберг первые тяжелые орудия. Началась бомбардировка. Она продолжалась две недели и закончилась полным разрушением города. 6 марта полковник Фульриде приказал одному боевому подразделению освободить железнодорожные пути на запад – он хотел вывезти из города женщин и детей. Атака немцев захлебнулась под огнем вражеских танков. Русские по-прежнему владели железной дорогой, ведущей на запад. Правда, дорогу вдоль побережья еще можно было освободить. Несколько тысяч беженцев отправились в путь. Ночью 7 марта танки советской 1-й гвардейской танковой армии западнее Кольберга прорвались к Балтийскому побережью. Город был окончательно блокирован. Свободным оставался только путь через море.

8 марта советские танки отошли от города. Маршал Жуков приказал 1-й польской армии, воевавшей на стороне русских, пройти через советские боевые порядки и взять Кольберг. Для штурма были введены в бой три дивизии, это было примерно двенадцатикратное превосходство. Город предполагалось завоевать всего за несколько дней, но потребовались целых две недели. Немецкие защитники Кольберга – солдаты сухопутных войск, военно-морского флота и фольксштурма – защищали каждую улицу и каждый дом с чрезвычайным упорством и отчаянным мужеством. Они стойко держались не из-за приказа Гитлера – "ни пяди земли не уступать", – а только ради спасения беженцев, ради женщин и детей Кольберга, вели они эту борьбу, которая не могла закончиться ничем, кроме поражения, гибели, плена или бегства. В эти дни на рейде Кольберга стояли на якоре большие грузовые суда. В порту беженцы и раненые грузились на маленькие катера, которые доставляли их к большим судам: за два дня десять тысяч человек покинули осажденный город по воде. Но 40 тысяч, а может быть, и 50 тысяч, еще долгое время жили в домах, в подвалах. Они пережили все ужасы современной войны, они существовали под непрекращающийся рев снарядов, глухие взрывы авиабомб, беспрестанное стрекотание пулеметов.

Осаждающие вывели на позиции тяжелые батареи, а также "сталинские органы" и минометы крупного калибра. Бомбежка усилилась, превратившись в ураганный огонь, дома горели и рушились, улицы были засыпаны обломками. Полковник Фульриде писал: "Потери как в наших войсках, так и среди гражданского населения в городе значительны. Появились признаки паники. Чтобы обеспечить отправку, прежде всего женщин и детей, потребуются самые жесткие меры. Грабителей и трусов необходимо наказывать публично". На улицы города, изуродованные артиллерийским огнем, вошли танки, за ними следовала пехота. Немецкие солдаты и беженцы вынуждены были уходить дальше в пока еще удерживаемый центр города, ближе к порту. Услышав завывание снарядов, люди бросались на землю, в пыль и щебень. Водопровод в домах давно уже не работал, вода в ведрах и ваннах, запасенная для тушения зажигательных бомб, давно была израсходована. Когда жажда становилась нестерпимой, мужчины и женщины выскакивали с ведрами в руках, под артиллерийским огнем бежали к реке Персанте, черпали из нее грязную воду и приносили ее в дома и подвалы. Эта вода воняла и имела неприятный вкус; она была сильно загрязнена. Началась дизентерия.

Полковник Фульриде, комендант крепости, писал: "Паника среди гражданского населения, вызванная непрекращающимся артиллерийским обстрелом; высокая детская смертность, в том числе грудных детей, из-за нехватки молока и питьевой воды; нередкие явления – убийства детей их родными матерями и самоубийства. А с другой стороны, на фоне всего этого – храбрость и стойкость, проявленные при тушении пожаров и спасении раненых некоторыми женщинами, которые могли бы стать примером для многих мужчин". Натиск поляков и русских на немецкие линии усиливался с каждым часом. Танки разрушали огнем дом за домом, артиллерия наносила тяжелые удары по центру города и порту. Казалось, близок час капитуляции. Но немцы еще раз смогли сдержать штурм и отсрочить падение Кольберга. На рейде Кольберга стояли в те дни эскадренные миноносцы "Z-34" и "Z-43". Огонь из тяжелых корабельных орудий разметал вражеские батарейные позиции и приостановил наступление вражеских танков. Полковник Фульриде: "Наша корабельная артиллерия поддержала оборону эффективным огнем по районам сосредоточения противника, при этом враг нес большие потери в танках и пехоте". В то же время эскадренные миноносцы были последним спасением для тысяч беженцев и раненых. Корабли еще стреляли, когда стали принимать на борт людей с катеров и паромов, вышедших из порта Кольберга.

Над городом появились бомбардировщики польских военно-воздушных сил. Они стали бомбить центр города и корабли, стоявшие на рейде в ожидании беженцев. Налет бомбардировщиков на город закончился. Но артиллерийский огонь по разбитому, горящему городу стал еще более плотным и частым. В воздухе висели пыль и дым. Улицы были заполонены людьми: женщины с детьми, солдаты, пожилые мужчины с запыленными, а нередко и запачканными кровью лицами. Теперь осаждающие обстреливали Кольберг не менее чем из 600 орудий, засыпали тяжелыми снарядами позиции защитников, вокзал, а также порт. Там на набережной стояли сотни, если не тысячи людей. Осколки чертили свой кровавый след через толпы беженцев, которые ждали спасительных кораблей.

В течение следующей ночи и дня город Кольберг вновь находился под ураганным огнем тяжелых орудий. Затем началась атака танков и пехоты. Полковник Фульриде сообщает: "На востоке противнику удалось глубоко вклиниться, что позволило ему захватить газовый завод и паровозное депо. Вклинившийся противник отражен контратакой двух танков. Вечером фольксштурм, из-за сильных потерь последних дней, пришлось отвести на другую оборонительную линию, которая была значительно короче". Утро 15 марта началось с артиллерийской подготовки из всех орудий, расположенных осаждающими на позициях вокруг города. Тысячи снарядов взрывались в городе, в порту, на позициях защитников. А немецкие солдаты зачастую даже не имели возможности укрыться в окопах. Полковник Фульриде писал: "Высокий уровень грунтовых вод делал невозможным расположение в окопах почти на всех участках, поэтому войска переносили массированный огонь тяжелого оружия почти без прикрытия".

Несмотря на это, немецкие защитники продолжали удерживать так называемую крепость Кольберг: в городе все еще оставались несколько тысяч женщин и детей. Каждый час, на который можно было отсрочить падение Кольберга, давал шанс беженцам на спасение. Еще и поэтому полковник Фульриде во второй половине этого дня, 14 марта, отклонил требование капитуляции, посланное по радио польским Верховным командованием. Командир защитников Кольберга ответил: "Комендант принял к сведению". На второе требование капитуляции, последовавшее через полчаса, Фульриде вообще ничего не ответил. На это последовал ответ осаждающих: они открыли сосредоточенный огонь по городу и порту, по тому месту, где сотни женщин и детей все еще ждали кораблей на запад. Капитан 2-го ранга Кольбе, командовавший погрузкой беженцев на военные суда в осажденном Кольберге, сообщает: "Погрузка на суда в порту и их разгрузка идет все быстрее из-за усиливающегося вражеского обстрела. Все труднее отправлять корабли с рейда в порт, необходимо как можно скорее перегружать людей с малых судов на большие, все труднее малым судам возвращаться в гавань. К тому же приходилось постоянно подстегивать подчиненных, жестко отдавать приказы и требовать их неуклонного исполнения".

Матрос с быстроходного катера противовоздушной обороны базы, участвовавший в боевых действиях под Кольбергом: "Нам становилось все труднее. Под сильным обстрелом мы с чрезвычайным трудом входили в маленькую гавань. Едва мы причаливали, как на борт сразу садилось много беженцев, так что возникала угроза опрокидывания. Выйти из гавани тоже было возможно лишь с большим трудом. На борту всегда было от 200 до 300 беженцев". Ночью с 15 на 16 марта на рейде Кольберга грузили на корабли последнюю партию беженцев, женщин и детей. Как только пароход, шедший на запад, снялся с якоря, оборона Кольберга утратила смысл. Утром 16 марта полковник Фульриде понял, что часы города сочтены. Осаждающие еще усилили артиллерийский обстрел. Маршал Жуков приказал 6-й ленинградской бригаде реактивных минометов вступить в борьбу за Кольберг, которая длилась уже слишком долго, и окончательно подавить оборону крепости, чтобы подготовить ее штурм. 17 марта, на 13-й день осады, территория, которую еще удерживали немецкие войска, сжалась до участка длиной 1800 метров и шириной 400 метров. Это была прибрежная полоса, простреливаемая вражеской артиллерией и вражескими танками. Полковник Фульриде решил не приносить в жертву ради "обороны до последнего человека" еще остававшихся у него людей. Он решил переправить их морем в безопасное место.

В ночь с 17 на 18 марта на рейде Кольберга опять стояли эскадренные миноносцы "Z-34" и "Z-43", а также миноносец "Т-33". На берегу Кольберга солдаты, отстреливаясь, шли к лодкам, которые затем доставили их к большим кораблям. И снова на них обрушился град снарядов, и снова были раненые и убитые. Но военные суда в открытом море прикрыли погрузку защитников города: из своих орудий они поставили между наседающим противником и солдатами на берегу завесу из стали и огня. К тому же быстрому продвижению вражеской пехоты препятствовала их собственная артиллерия. Отрядам прикрытия удалось с боями оторваться от врага. 18 марта в 6.30 пляж и мол были оставлены. К этому моменту Кольберг горел по всей своей площади, с севера на юг, с востока на запад. Даже с кораблей, находящихся далеко в открытом море, был виден столб дыма, поднимавшийся над сдавшимся городом. 2300 немецких солдат пали при обороне Кольберга убитыми или ранеными. Благодаря стойкой защите Кольберга, вплоть до последнего момента перед взятием города, удалось эвакуировать морем 70 тысяч человек. В городе осталось всего несколько тысяч.

Ссылка: http://www.otvoyna.ru/kolberg.htm

Buy for 20 tokens
Узнаю нашу страну, в одной новости может быть катастрофа, чудесное спасение, а ведь это действительно было чудо и как итог мародерство. Фото: Георгий Малец (Мартин) Не смотря на то, что место приземления самолета Airbus A321 Уральских авиалиний отцеплено, находятся люди которые решили…

Положение немцев в Кёнигсберге - Калининграде

Перед наступлением на Восточную Пруссию Черняховский отдал боевой приказ: "2000 километров мы прошли маршем и видели уничтожение всех достижений, которые мы построили за 20 лет. Теперь мы стоим перед логовом, из которого на нас напали фашистские захватчики. Мы остановимся только тогда, когда выкурим их. Пощады нет – ни для кого, как не было пощады нам. Земля фашистов должна стать пустыней, как наша земля, которую они сделали пустыней. Фашисты должны умереть, как умирали наши солдаты". Советская пехота ведёт бой на улицах столицы Восточной Пруссии - Кёнигсберга Город Кенигсберг, осаждаемый войсками Черняховского, был не просто городом: Кенигсберг считался самой надежной крепостью рейха. Двенадцать фортов и бастионов защищали его. Правда, к моменту наступления русских этим укреплениям было уже больше 60 лет, а значит, они могли устоять только против такого оружия, которое применялось во время франко-прусской войны 1870-1871 годов и, может быть, еще в Первую мировую войну.

Но сейчас, в конце Второй мировой войны, город едва ли заслуживал названия «крепости». Генерал пехоты Отто Лаш, назначенный приказом Гитлера от 27 января 1945 года комендантом Кенигсберга, писал в своей книге "Так пал Кенигсберг": "Недостаток старых укреплений заключался в том, что возможности вести наблюдение и действовать из них были очень ограничены. Снабженные только выходом, они представляли собой настоящие мышеловки". Солдаты генерала Лаша, которые должны были противостоять пяти советским армиям, испытывали нехватку оружия и боеприпасов. В кёнигсбергских столярных мастерских ремесленники и саперы изготавливали деревянные корпуса для мин. На кёнигсбергских фабриках мужчины и женщины делали снаряды. Офицеры разыскивали на чердаках, в квартирах и подвалах прятавшихся там солдат разбитых воинских частей. В результате ряды защитников Кенигсберга пополнились примерно на 10 тысяч человек.

В первые недели осады Кенигсберга в городе было еще достаточно продовольствия. Воду качали из старых колодцев, которые расчистили после долгих поисков. В городе было восстановлено прерванное на некоторое время электроснабжение. И даже открылся один кинотеатр. Однако, когда осажденные в Кенигсберге шли за покупками, им приходилось быстро перебегать от одного дома до другого, чтобы уберечься от попадания осколков снарядов. Русская артиллерия обстреливала город без передышки. Дома один за другим превращались в руины, все больше полыхало пожаров. Люди теснились в пока еще целых подвалах. Гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох засел в своем бункере на Фрише Нерунг. Туда ему и доставляли информацию о том, что город, в котором он волею Гитлера был бог и царь, ведет борьбу не на жизнь, а на смерть. В Кенигсберге же дело Коха продолжали его функционеры. Крайсляйтер НСДАП Эрнст Вагнер обратился с призывом к фольксштурму, который все еще подчинялся Коху: "Большевистские бестии, используя свое огромное превосходство, несмотря на тяжелейшие потери, подступили к нашей столице Кенигсбергу. Теперь мы до гроба связаны с судьбой Кенигсберга. Мы или дадим убить себя в крепости как бешеных собак, или убьем большевиков у ворот нашего города... Большевистский солдат гораздо хуже немецкого. Отступать перед ним, сдаться ему – бессмысленно и преступно... К дезертирам, трусам и вредителям будут применяться самые жесткие меры. Тот, кто увиливает и не хочет сражаться, должен умереть... Не верьте никаким слухам. Правда – это только то, что хорошо для нас... Наш гауляйтер приветствует бойцов фольксштурма и желает им ни пуха ни пера".

Вокруг города бушует война, в самом городе – как и прежде, национал-социалистический террор. Генерал Лаш вспоминает: "Чтобы поднять настроение людей, я объявил, что каждый может отправить почтовую открытку на "большую землю" в Германию. Эти открытки собирали на главпочтамте, чтобы при случае переслать дальше. Один старый советник юстиции – бывший член партийного центра – написал такую открытку своей родственнице в Западной Германии. Он писал, что, похоже, в Кенигсберге дела плохи, что партия оказалась абсолютно несостоятельной и что гауляйтер бежал. Военно-полевой суд, введенный для рассмотрения наказуемых деяний гражданских лиц, осудил этого человека на смерть за подрыв обороноспособности и за клевету на партийные и государственные органы – а ведь его утверждения полностью соответствовали истине. Потрясающий пример того, до какой степени перепутались тогда в некоторых головах представления о том, что хорошо и что плохо. К счастью, утверждение смертных приговоров всех военно-полевых судов крепости оставалось за мной, так что я смог не допустить, чтобы этот вопиющий приговор был приведен в исполнение".

16 февраля погиб командующий 3-м Белорусским фронтом генерал Черняховский, чьи армии штурмовали Кенигсберг. На какой-то миг показалось, что натиск русских ослаб. Через три дня, 19 февраля, вермахт решил прорвать кольцо вокруг Кенигсберга. Одна танковая и одна гренадерская дивизия должны были пробиваться из крепости на запад – а с севера и запада им навстречу двинутся немецкие войска. Генерал Лаш: "Это была последняя и единственная возможность восстановить сообщение Кенигсберга с «большой землей» и тем самым еще раз попытаться переправить через Пиллау в рейх большую часть сосредоточенного в городе гражданского населения". Пробивавшиеся на запад немецкие солдаты захватили советские документы, из которых было ясно, что необузданная алчность русских наносит ущерб их боеспособности. В донесениях армейскому руководству советские офицеры жаловались, что командиры подразделений предаются пьянству и грабежам; что армейские транспортные средства, предназначенные для перевозки войск и снабжения, перегружены трофеями; что повсюду грубо пренебрегают боевой готовностью. Немцы нашли также два письма, написанные солдатами Красной Армии, осаждавшей Кенигсберг, и адресованные их родным. Кёнигсберг после капитуляции: красноармейцы обыскивают улицы, население покидает город

В одном письме говорилось: "Стоим в Восточной Пруссии под Кенигсбергом. У нас все хорошо, очень много трофеев. Еда очень хорошая, еды много, а в Кенигсберге нас ждет еще больше сокровищ. Я выслал маме и своей девушке восемь метров шелка, туфли и пальто, сапоги и чулки, материю на костюмы и платья. Когда возьмем Кенигсберг, и все успокоится, вышлю еще. Едим, что душа пожелает. Иногда так прямо ходим по хорошим вещам". Вырвавшись из крепости, немецкие части пробили широкую брешь в кольце Красной Армии, окружившей город. Десятки тысяч людей бежали на запад. Но тысячи из них вернулись обратно в крепость. Страх перед морем и плохая организация, холод и голод – все это заставило их возвратиться в Кенигсберг. После того, как к северу от города на несколько недель было восстановлено сообщение с Земландом, из Кенигсберга удалось переправить еще некоторую часть гражданского населения. Однако около 100 тысяч человек остались в городе. Многие из них намеренно не подчинились требованию партии об эвакуации, поскольку считали, что в городе оставаться безопаснее, чем отправляться через Пиллау на Земланд. За недели окружения большая часть города, и без того уже очень пострадавшего от воздушных налетов, была разрушена непрерывными бомбовыми атаками и артиллерийскими обстрелами, причинявшими большие потери среди мирного населения, живущего уже только в подвалах.

А когда началось общее наступление Красной Армии на Кенигсберг, многие мирные жители снова оказались втянуты в боевые действия. Примерно 25 процентов остававшихся в Кенигсберге мирных граждан погибли в ходе боевых действий. В марте атаки русских бомбардировщиков на город усилились. Самолеты прилетали в основном в темное время суток и бомбили развалины. В подвалах стало еще теснее. Наступило 1 апреля, пасхальное воскресенье 1945 года. Было тепло и солнечно, цвели цветы, и люди решились выйти из подвалов, чтобы немного прогуляться. В этот день американские войска на Западе Германии уже достигли Падерборна и захватили Рурскую область. На Восточном фронте Красная Армия продвинулась далеко в Померанию, Бранденбург и Силезию. В этот пасхальный день зашитники разбитого города поняли, что времени у них осталось совсем мало. Они насчитали сотни тяжелых орудий и "сталинских органов" (так немецкие солдаты называли гвардейские реактивные миномёты «Катюша»), приведенных русскими на позиции вокруг города. В предместьях Кенигсберга сосредоточивалось все больше русских танков: и «Т-34», и американских "шерманов", поставляемых Штатами их советским братьям по оружию.

Генерал Лаш писал о соотношении сил в последней битве за Кенигсберг: "Примерно тридцати русским стрелковым дивизиям противостояли только четыре вновь пополненные наши дивизии и фольксштурм, так что в среднем на 250 тысяч наступающих приходилось всего лишь около 35 тысяч защитников. Соотношение в танковых войсках: сто русских танков на один немецкий". В крепости на этот момент оставалась одна-единственная батарея штурмовых орудий. Русские уже вошли в разрушенный Кенигсберг. До этого люди, сидя в подвалах, слышали только разрывы гранат, теперь же все ближе и ближе были слышны глухой шум выстрелов, стрекотание пулеметов. Всю пасхальную неделю в Кенигсберге стояла прекрасная погода. Над городом раскинулось ясное голубое небо. Вечером 5 апреля с русских позиций над Кенигсбергом донеслись дребезжащие звуки из громкоговорителей. Голос на немецком языке призывал защитников крепости сдаться: "Сегодня ночью – ваш последний шанс выйти к нам. Утром в 8 часов начнется наступление. Кто переживет ураганный огонь, будет раздавлен танками. Вспомните Сталинград! Бросайте винтовки и выходите к нам. Рано утром начнется уничтожение".

Беженцы из Восточной Пруссии

И действительно, утром 6 апреля осаждающие открыли по городу огонь из тысяч орудий и сотен минометных батарей. С воздуха Кенигсберг атаковали русские бомбардировщики двух воздушных армий. Танки Красной Армии с грохотом надвигались на немецкие опорные пункты. Женщины и дети выбегали из горящих домов на улицы, глубоко изрытые снарядами, и бросались к подвалам, уже битком набитым людьми. Женщины и дети выбегали на боевые позиции, откуда немецкие солдаты стреляли в наступающих, и вместе с бойцами сгорали заживо под огнеметами, пламя которых врывалось через амбразуры; тех, кто сидел в подвалах, разрывало попадавшими туда ручными гранатами. Поистине – началось уничтожение. Вот как описывал этот день великого русского наступления один немецкий офицер: "Старики, женщины и дети выносят мебель и домашнюю утварь из горящих домов и подручными средствами тушат огонь. Боевые позиции, места сбора раненых, дивизионные медицинские пункты и лазареты переполнены ранеными – и солдатами, и гражданскими. Кенигсберг представлял собой жуткую картину. Воздух заволокло дымом и гарью, и из-за пожаров ночью было светло, как днем".

Весь следующий день, 7 апреля, на обложенный со всех сторон город снова падали десятки тысяч гранат и бомб. Снова грохотали по улицам танки, а красноармейцы брали один дом за другим. На отдельных немецких позициях развевались белые полотнища в знак капитуляции. Генерал Лаш сообщает: "Вечером этого дня Красная Армия полностью захватила крепость. Дорога на Пиллау, последняя связь Кенигсберга с "большой землей", была перерезана русскими танками и пехотой". К вечеру 8 апреля стало ясно, что уже ничто не спасет Кенигсберг. В тот самый миг, когда Советская Армия была готова нанести окончательный удар по городу, житель Кенигсберга Вильгельм Баттнер наблюдал, словно в тумане, странную сцену на площади Троммельплатц: там, в кромешной тьме столпились тысячи мирных жителей, женщин и детей. Дети кричали, женщины рыдали, хотя и старались успокоить малышей. Людям в Кенигсберге стало известно, что немецкие войска готовились к еще одной попытке вырваться из крепости и пробиться на запад. Среди собравшихся, были функционеры НСДАП во главе с заместителем гауляйтера Гроссхерром. Правда, главное командование сухопутных войск запретило генералу Лащу массовое использование войск в этой акции. Полученный им приказ гласил: "Крепость необходимо удерживать и впредь; прорыв партийцев и гражданского населения осуществлять лишь малыми силами". Вскоре после полуночи солдаты двинулись из крепости на запад. Вплотную за ними шли женщины и дети, раненые бойцы и гражданские. Но уже очень скоро немцев остановил заградительный огонь русских, а затем артиллерийские наблюдатели Красной Армии направили огонь орудий на дорогу, по которой шагали тысячи людей. Мертвые оставались на дороге, раненых тащили в город. Снова переполнились подвалы. Солдаты и почти 100 тысяч мирных жителей ждали последней атаки.

Генерал Лаш понимал, что Кенигсберг дольше не удержать: "Все больше поступает донесений о том, что у бойцов парализована воля к сопротивлению, что многие сидят в подвалах вместе с гражданским населением. Кое-где отчаявшиеся женщины пытались вырвать у солдат оружие и вывешивали из окон белые платки, чтобы только покончить с этим кошмаром". 9 апреля генерал Лаш передал новому командующему 3-м Белорусским фронтом маршалу Василевскому, что готов согласиться на капитуляцию. Перед немецким генералом лежала русская листовка, в которой защитникам крепости в случае немедленной капитуляции гарантировалось:
– жизнь;
– достаточное обеспечение продовольствием;
– каждому солдату – достойное обращение во время пребывания в плену;
– забота о раненых и гражданском населении;
– после окончания войны – возвращение на родину или в другую страну по выбору.

Генерал Лаш: "Я, не раздумывая, принял эти условия. Разумеется, тогда я не мог даже предположить, что впоследствии ни одна из этих гарантий не будет соблюдена русской стороной". Вечером 9 апреля в Кенигсберге смолкли орудия. Красная Армия овладела городом. Генерал Отто Лаш, защитник Кенигсберга, попал в советский плен. От одного русского офицера он узнал, что Гитлер приговорил его к смерти и обрек его семью на заключение за то, что Лаш сдал Кенигсберг. Действительно, жена и старшая дочь генерала по приказу немецкого верховного главнокомандующего были брошены в тюрьму в Дании, куда они были эвакуированы. Другую дочь генерала – она служила в генеральном штабе сухопутных войск – сначала заключили в тюрьму в Потсдаме, а позднее перевезли в главное здание гестапо на Альбрехтштрассе в Берлине. В тюрьму посадили также зятя генерала – на фронте он командовал батальоном. Родственники коменданта Кенигсберга на себе испытали национал-социалистический террор. Из русского лагеря для военнопленных генерал Отто Лаш вернулся в Германию осенью 1955 года. Отгремела битва за Кенигсберг, и люди в подвалах пугливо прислушивались к новому шуму, который доносился с улицы: лязгу танковых гусениц, громыханию многих грузовиков, топоту солдатских сапог. В первые же дни после капитуляции красноармейцы выгнали женщин, мужчин и детей Кенигсберга из их убежищ и укрытий, из подвалов и квартир, на улицы. Никто не имел права оставаться в доме. Люди вышли на улицы без багажа, с собой брали только сумку с небольшим запасом продуктов.

Отступающие немецкие солдаты, обгоняют колонну беженцев, весна 1945 г.

"Давай! Давай!" – кричали русские, и длинный ряд сформировался в колонну, впереди, на флангах и замыкающими – охранники. Советские солдаты вели жителей Кенигсберга по разбитым улицам, через тлеющие руины, мимо разбитых автомашин, танков, из которых еще шел дым, мимо трупов солдат и гражданских. Трупы лежали по обочинам улиц, некоторые были раздавлены танковыми гусеницами или колесами – впечатанные в грязь силуэты... На протяжении многих часов русские водили людей по городу, часто возвращаясь к исходному пункту. Затем они отделили мужчин от женщин и детей и приказали идти дальше.

Жители Кенигсберга ходили так целый день, и они все еще шли, когда солнце стало клониться к закату, и уже в темноте, вроде бы без всякой цели. Их путь освещали языки пламени из горящих домов. Вдруг раздался приказ охранников: "Встать к стене!" Из стволов пулеметов полыхнуло пламя. Где-то кто-то закричал, заплакал. Но ничего не случилось. Русские заперли немцев в домах и подвалах, а через несколько часов погнали их дальше. Потом опять приказали остановиться. Мужчины, женщины и дети легли на сырую холодную землю и стали ждать, чего – они не знали. На этот раз тоже ничего не произошло. Русские ни словом не обмолвились ни о цели, ни о смысле всех этих хождений. На следующий день утром людей снова подняли, и они снова целый день бродили по полям Земланда, севернее столицы Восточной Пруссии, – десятки тысяч женщин, мужчин и детей.

Русские не выдавали кёнигсбергцам ни еды, ни питья, так что и на следующий день они вынуждены были обходиться тем, что взяли с собой. С утра советские солдаты вновь подняли бедных людей и погнали по дорогам. Фрау Романн вспоминала: "Во главе нашей колонны шли двое или трое французских военнопленных, с ними Советы обращались теперь точно так же, как и с нами, немцами. Один из них наступил на мину. Он бился в агонии, в луже собственной крови, пока охранник не прекратил его мучения одним выстрелом. Несколько женщин с детьми сели на обочине дороги и отказались идти дальше. Охранники подняли их рывком и, толкая прикладом, заставили идти вперед. Ручные тележки с больными людьми нам велели бросить. В каждом покойнике, ничком лежащем на обочине дороги, я боялась узнать моего мужа, с которым нас разлучили". На третий день вечером Советы загнали женщин, и в их числе фрау Романн, в хлев какого-то имения в окрестностях Кенигсберга. Всех женщин, одну за другой, один красноармеец "гинекологически обследовал на спрятанные драгоценности", как написала фрау Романн. В последующие дни сотрудники контрразведки допросили всех заключенных: не являются ли они членами НСДАП или какой-либо из других фашистских организаций. Русские никуда не торопились, и на допросах порою избивали беззащитных женщин. После мучительных допросов их отводили обратно в хлев. Рацион был такой: сухая лепешка из муки грубого помола, из запасов немецкого вермахта, и теплая похлебка, основной заправкой которой была свекольная ботва. Вспыхнула дизентерия; за короткое время женщины обовшивели. Так и сидели они в вонючих хлевах, на голой земле, закутанные в пальто или одеяла, голодали и плакали от отчаяния – совсем недалеко от своих домов и квартир, на своей родине.

Потом, опять никак не предупредив заранее, русские приказали женщинам вмиг собраться и идти обратно в Кенигсберг. Мужчины тоже должны были возвращаться в город. Многие люди были так изнурены этим походом, побоями и голодом, что уже не могли идти самостоятельно. Вернувшись домой, в Кенигсберг, люди поняли, почему их заставили покинуть город. Из квартир и домов все подчистую было вынесено, мебель разбита, кровати вспороты, обивка кресел и диванов разрезана; электрические приборы, швейные машинки, радиоприемники, фарфор – исчезло все. Вернувшись домой, кёнигсбергцы, голодные, ограбленные, многие замученные пытками, были обречены оккупационными властями на обнищание. Большинству не разрешили оставаться в домах и квартирах. Люди обитали в руинах, подвалах, в садовых беседках, нередко в одном помещении ютилось по десять и больше человек, часто не имея возможности даже умыться, многие – ограбленные до последней нитки. Грязь, теснота, шум, смрад, болезни...

В ближайшие недели людям стало окончательно ясно, что они обречены на гибель. Захватчики отправляли всех трудоспособных на принудительные работы, и это был тяжелый физический труд: женщины и мужчины должны были расчищать развалины, таскать балки и рыть в сырой земле глубокие котлованы для тысяч трупов людей и животных. Трупы лежали повсюду в городе и в окрестностях. Всем, кто мог работать, выдавали в качестве платы 500 граммов хлеба вдень; те, кто не мог работать, то есть старики, больные и дети, получали 200 граммов, а иногда и вообще ничего. Пятьсот граммов хлеба – это было слишком мало для поддержания сил людей, которые, не разгибая спины и в жару и дождь, работали на руинах разрушенного города. Житель Кенигсберга Херманн Бальцер через полгода после окончания войны умирал от голода, хотя порученная ему работа не требовала очень больших физических усилий: "Мы работали по десять с половиной – двенадцать часов в день ежедневно – праздников и выходных не было, – и уже в конце октября 1945 года и я, и моя жена были нетрудоспособны. Нам стали выдавать по 200 граммов хлеба в день, к тому же за этим пайком надо было очень далеко ходить, что означало ежедневный восьми-десятикилометровый поход по почти непроходимой дороге. Мы тщетно пытались заглушить голод: варили крапиву, лебеду, одуванчики, листья липы. Самой желанной пищей были картофельные очистки и вываренные кости из супа – их выбирали из отходов, выброшенных русскими. В городе давным-давно уже были съедены все собаки и кошки".

С осени 1945 года Советы стали платить подневольным немецким рабочим русскими деньгами; на рубли голодные люди могли покупать продукты на черном рынке. Но – максимальная плата составляла 400 рублей в месяц, а в большинстве своем немцы получали гораздо меньше. Между тем хлеб стоил от 40 до 80 рублей, килограмм картофеля – от 13 до 18 рублей; таким образом, на месячную зарплату можно было купить десять фунтов хлеба или 20-30 фунтов картофеля. В городе по-прежнему был голод, а в 1946 году, первом мирном году, он даже усугубился. Во второе послевоенное лето поляки и чехи уже изгнали большинство немцев из районов восточнее Одера и Нейсе и из Судетской области, но в Кенигсберге и остальных оккупированных областях Восточной Пруссии русские удерживали немцев, потому что не хотели лишиться дешевой и бесправной рабочей силы. Но при этом они ничего не сделали для того, чтобы улучшить положение побежденных, – притеснения только усилились.

Из Советского Союза в Кенигсберг прибывало все больше гражданских, русские приезжали целыми семьями, и немцы оказались поистине в плачевном положении. Германн Бальцер, после того как русские выгнали его из квартиры, нашел ночлег в каком-то хлеву неподалеку от реки: "Это убежище было царством крыс, они шмыгали и пищали всю ночь, и спать было невозможно. Эти дерзкие твари так и норовили стащить последний кусок хлеба, спрятанный под подушкой, – весь запас на следующий день. Нечего было и пытаться лечь без палки в руках". Нужда, нищета и голод усиливались, и в конце концов были уничтожены последние тормоза, разрушено последнее табу. Врач Ханс Граф фон Лендорфф: «То здесь, то там голод доводит людей до крайности – а именно до людоедства. Тут нечего удивляться или возмущаться. Как ужасались мы еще совсем недавно, когда слышали о подобных эксцессах в наших лагерях для пленных русских. Мы думали, что на такое способны только азиаты. А теперь русские возмущаются нами». По заключению комиссии, в 1945-1947 годах ни в одном немецком городе не было столько жертв голода, как в Кенигсберге: "На протяжении двух лет – с лета 1945-го до лета 1947-го года – смертность в Кенигсберге держалась на высоком уровне. Причинами смерти были недоедание, эпидемии тифа, дизентерии и чесотки. За эти два года из 70 тысяч немцев, зарегистрированных в Кенигсберге летом 1945 года, умерли по меньшей мере 50 процентов. По всем данным, летом 1947 года в городе оставалось всего лишь 20-25 тысяч немцев". Немцы в Кенигсберге бедствовали вплоть до 1948 года. Только после этой даты большинство из тех, кто выжил, смогли покинуть родной город, который к этому времени уже был переименован в Калининград.

Ссылка: http://www.otvoyna.ru/kenigsberg.htm

Бомбардировки Дрездена, гибель жителей и беженцев из Силезии

amZ_XRL73QQ

Был конец января 1945 года, и Красная Армия наступала на Силезию, самую крупную и самую значимую восточную немецкую провинцию. В Силезии проживало тогда 4,7 миллиона человек, и в Силезии же находился важнейший после Рура промышленный район. Повозка беженцев из Силезии на улице Дрездена Верховным Главнокомандованием Советских Вооруженных Сил в Москве завоевание Силезии было поручено 1-му Украинскому фронту под командованием маршала Ивана Конева. В его распоряжении было десять армий, из них две танковые. Немцы смогли противопоставить натиску этой мощной силы не больше двух армий: 17-ю полевую и 4-ю танковую армии. Поэтому сразу после начала наступления Советам удалось вклиниться в немецкий фронт в нескольких местах и прорвать его. Только за одну неделю русские танковые клинья продвинулись на 120-160 километров на запад. 23 января первые красноармейцы уже стояли на берегу Одера, русские танки и пехота продвигались по дорогам Верхнесилезского промышленного района. Национал-социалистическое окружное руководство даже под огнем русских орудий продолжало использовать военную промышленность. Уже шли бои за рудоподъемные башни, а внизу, в рудниках, еще выдавали уголь. Покинуть опасную область имели право только женщины с маленькими детьми и нетрудоспособные граждане. Об их отправке позаботились немногим лучше, чем в Восточной Пруссии и Померании. Не хватало ни повозок, ни автобусов, ни поездов. И каждый поезд мог оказаться последним.

Национал-социалистическое руководство через своих функционеров повсюду объявило, что Красная Армия будет остановлена, самое позднее, на Одере. Однако военное положение в Силезии ухудшалось с каждым днем, советские войска переправили через Одер танки, артиллерию, крупные силы пехоты. Население старалось покинуть Силезию на поездах. За теми, кто уехал на поездах, последовали сотни тысяч на повозках и пешком. Питание беженцев на этом долгом марше было скудным. Восемь человек делили между собой один хлеб, по два или три ломтя в день на каждого. Не было молока, и лишь изредка удавалось приготовить горячую пищу. И опять умирали в первую очередь самые старые и самые малые, старики и грудные младенцы. Но более миллиона силезцев – остались в своих домах и квартирах – отчасти потому, что просто не успели уйти, захваченные врасплох быстрым продвижением советских войск, отчасти потому, что не хотели подвергать ни себя, ни своих детей голоду и холоду, отчасти потому, что полагали, что, когда придут русские, так уж скверно не будет.

Но стало скверно. На протяжении более чем трехлетнего своего господства в России немцы вскармливали ненависть к себе, а советское руководство разожгло эту ненависть еще больше. В официальной советской "Истории Великой Отечественной войны" говорится: "Одной из важнейших задач политической работы в армии было и оставалось воспитание жгучей ненависти к фашистским оккупантам". Командиры и политработники довольно хорошо понимали, что нельзя победить врага, если не ненавидеть его всей душой. В листовках и газетных статьях описывались преступления фашистских захватчиков на советской и польской земле. Семьи многих военнослужащих Красной Армии пострадали от фашистской оккупации. Гнев и ненависть пылали в сердцах солдат, когда они видели бывшие фашистские лагеря смерти в Литве, Восточной Пруссии и Польше или слышали сообщения советских людей, убежавших из фашистского рабства. Однако сейчас, когда русские вторглись в рейх, час расплаты наступил не для "фашистских оккупантов" или "хозяев" лагерей смерти. Ненависть и возмездие обрушились на женщин, детей, на беззащитных, безоружных: насилие, грабежи и убийства многих тысяч людей.

Научная комиссия Федерального правительства пишет об убийствах немецких граждан бойцами Красной Армии: "Помимо вопиющих эксцессов против женщин и девушек в городах и деревнях Восточной Германии в первые же дни после вступления в них Красной Армии происходили многочисленные "ликвидации" гражданских лиц и просто банальные убийства. Причем мало сказать, что этому, как правило, не предшествовало какое-либо формальное судебное решение: зачастую это были просто экзекуции из-за какого-нибудь подозрительного пустяка или чьих-то обвинений, и нередко – исключительно самовольные действия отдельных советских солдат.
Несмотря на то, что все эти инциденты весьма различались в деталях, в поведении советских военнослужащих можно обнаружить некоторые основные черты, которые позволяют сделать вывод о неких общих мотивах. Так, наступающие советские войска расстреливали, прежде всего, тех лиц, которые занимали видное положение в партии или принадлежали к определенным национал-социалистическим организациям...
Были и другие мотивы расстрелов немцев в дни вступления советских армий. В особенно многообразные формы выливалась ненависть к "капиталистам", вскормленная традициями русской революции. А поскольку "капиталистами" в глазах советских солдат были не только крупные землевладельцы и предприниматели, но и любой человек, обладавший всего-навсего собственным домом, эта ненависть коснулась почти всех без разбору – будь то помещики или фабриканты, служащие, чиновники и даже простые рабочие... Наряду с этим на очень многих других примерах можно видеть, что убийства немцев в большой мере следует приписать на редкость примитивному, склонному к спонтанным порывам русскому темпераменту, их непредсказуемости, которая в дни оккупации усугублялась ещё и тем, что большинство советских бойцов почти постоянно находились в алкогольном опьянении. Бесчисленные попойки регулярно заканчивались не только изнасилованием женщин, но и перестрелками, жертвами которых пало немало совершенно невиновных немцев.
Весьма характерно, что, даже будучи в трезвом состоянии, многие русские солдаты обращались с огнестрельным оружием как с детской игрушкой и в любой момент были готовы пострелять, что стоило жизни многим ничего не подозревающим немцам. Часто случалось, что без раздумий расстреливали мужчин, пытавшихся защитить от насилия и позора своих жен, родителей и дочерей; или женщин, сопротивлявшихся надругательствам над собой; или стариков и слабых, не желавших подчиниться. В отдельных случаях оружие пускалось в ход по совсем уж ничтожным поводам, нередко – из-за языковых недоразумений... В целом примерно от 75 тысяч до 100 тысяч человек из Восточной Германии расстались с жизнью только из-за насильственных действий подобного рода".

Немецкие войска приостановили натиск Красной Армии. Три месяца шли бои за Силезию, и это обстоятельство еще больше усугубило страшный жребий тех, кто оказался в руках у русских. Многие женщины становились все новыми жертвами насилия. Часто насилие над немецкими женщинами в Силезии совершалось при особенно отвратительных сопутствующих обстоятельствах. Католический священник из города Нейсе, Верхняя Силезия, рассказал, как захватчики заставили покориться орденских сестер: "Их бросали на землю, пинали ногами, били пистолетами и прикладами по голове и по лицу, пока они, истекающие кровью, не теряли сознания, тогда с ними можно было делать все, что угодно, и они становились беспомощным объектом непостижимой для нас извращенной страсти. Насиловали, изгаляясь над ними, даже 80-летних сестер – больных, полностью парализованных старух, лежавших в своих кроватях".

Горящий Дрезден, снимок сделан с самолёта союзников

В воскресенье 11 февраля, около полудня, советские бомбардировщики атаковали город Штригау. Причиненный ущерб был незначителен. В те же часы руководитель окружной партийной организации НСДАП еще раз объявил, что нет никаких оснований эвакуировать Штригау, и пригрозил военно-полевым судом за самовольное бегство. Штригау находился примерно в 50 километрах к юго-западу от силезской столицы – крепости Бреслау. В это морозное, ясное воскресенье, во второй половине дня, радио рейха распространило сообщение, что город Лигниц северо-западнее Штригау взят советскими войсками "в ходе ожесточенных боев". После этого сообщения тысячи женщин Штригау покинули свои квартиры и бросились к ратуше. Многие были с детьми. Женщины потребовали, чтобы партия приступила, наконец, к эвакуации.

Теперь уже и функционеры НСДАП предписали очистить город. Но вместо того чтобы сделать это любым самым быстрым способом, они в ослеплении придерживались старого плана, который предусматривал эвакуацию в течение нескольких дней. Первыми покинуть город имели право только женщины с детьми до шести лет, после них – старые и больные люди и в последнюю очередь – все остальное население. Причем для отправки 30 тысяч человек было подготовлено всего два железнодорожных состава. И даже в тот миг, когда Штригау уже обстреливался русскими танковыми пушками, партийные бюрократы упорствовали в том, чтобы выдавать эвакуированным особые удостоверения на право сесть в поезд. Придумали и еще одну каверзу: если женщина имела нескольких детей, среди которых были и младше, и старше шести лет – ей не разрешалось покинуть город с первым транспортом. Это означало, что матери, имеющие нескольких детей, зачастую вынуждены были остаться. В понедельник 12 февраля авангард Красной Армии продвинулся вперед и оказался в пяти километрах от Штригау. В этот день по железной дороге, на повозках или пешком бежали из города около 13 тысяч человек. 17 тысяч остались. Вечером того же дня партийное руководство заверило булочников, которые спросили, что им делать: "Спокойно пеките свой хлеб. Сегодня наше положение лучше, чем вчера". За два часа до полуночи так называемый военный комендант Штригау, некий капитан, под началом которого находилась горстка солдат и несколько бойцов фольксштурма, объявил городским чиновникам: "Опасности для города нет. Не верьте слухам о наступлении русских".

Ранним утром 13 февраля, во вторник, заместитель бургомистра города беседовал с адъютантом военного коменданта. Офицер: "За город нечего опасаться". Через час над Штригау, в чаду и в дыму, взошло солнце. Незадолго до 8 часов с вокзала отошел последний поезд с беженцами. Машинист дал полный ход. Русские орудия обстреливали железнодорожную линию. Поезд шел среди взрывов, огня и разлетающихся осколков. Во вторник около полудня большая часть города была уже занята советскими пехотными частями. Еще во время атаки красноармейцы обнаружили в центре Штригау большой склад спиртных напитков. И с этого момента большинство наступающих были постоянно пьяны. А под воздействием алкоголя жестокость доходила до садизма, жажда мести – до неистовства, ненависть – до опьянения кровью. Почти неделю неистовствовали насилие и убийства в городе, населенном 17 тысячами беззащитных людей. Водка смыла последние остатки дисциплины.

Охотясь за немецкими женщинами, советские солдаты покидали свои боевые позиции, добывая трофеи, не слушались своих офицеров и, бывало, постреливали друг в друга. Наконец советский комендант решил, что есть только один способ восстановить авторитет и дисциплину: он приказал немцам Штригау собраться в школе. Затем их выдворили из города и расселили по окрестным деревням. Многие горожане и беженцы кончали жизнь самоубийством. Католический священник Георг Готтвальд из города Грюнберг, Нижняя Силезия, сообщил, что примерно 500 человек из 4 тысяч тех, кто остался дома, в первые две недели после вступления Красной Армии добровольно пошли на смерть: "Целые семьи, мужчины, женщины, дети, врачи, высшие судебные чиновники, фабриканты и состоятельные граждане. Трупы самоубийц нельзя было хоронить в течение двух недель. Они должны были (по приказу русских) оставаться в квартирах, или же их выставляли на тротуарах для устрашения других".

Никакое другое решение не могло быть тяжелее для матери, чем решение умертвить своих собственных детей. Для этого необходимо преодолеть психологический тормоз, который в норме сильнее, чем инстинкт самосохранения. Из ряда сообщений немецких женщин, оказавшихся в руках у русских, можно узнать, что они гнали навязчивые мысли о самоубийстве именно ради детей, которые остались бы беспомощными сиротами. И умерщвление собственных детей в большинстве случаев не было спонтанным поступком, напротив, это было следствием того чувства, которое охватывало женщину лишь после того, как она несколько дней подряд подвергалась произволу и насилию со стороны солдат Красной Армии, – чувства, что она брошена на произвол судьбы. Пережитое насилие и страх перед новыми злодеяниями, вид соседей и хороших знакомых, которых настигала внезапная и часто жестокая смерть, безвыходность, потеря последней надежды, да и мысль о судьбе, уготованной выжившим, – все это толкало матерей на немецком Востоке к тому, чтобы пойти на смерть вместе с детьми.

Сотни тысяч беженцев из Силезии выбрали своей целью столицу Саксонии – Дрезден. Город на Эльбе казался им особенно заманчивым: Дрезден был первым большим городом на пути беженцев на запад. Беженцы надеялись найти в нем то, чего зачастую были лишены во время долгой поездки по железной дороге или утомительного пути на повозках, – горячую пишу, врачебную помощь и кров. На тот момент война еще не коснулась Дрездена, он почти не знал воздушных налетов, которые уже превратили в руины большинство крупных городов рейха. Наступающие клинья Красной Армии были еще далеко от Дрездена. Этот город, казалось беженцам, еще долго будет оплотом безопасности, местом, где они смогут перевести дух после тягостного бегства, бастионом, в котором они надеялись пересидеть предстоящую последнюю битву в этой самой страшной из всех войн и остаться целыми и невредимыми.

По улицам и автострадам повозки, нагруженные домашним скарбом, женщинами и детьми, прибывали в Дрезден. В обширном городском парке, так называемом Большом Саду, и на берегу Эльбы беженцы разбили лагерь. Каждый железнодорожный состав из тех, что приходили с востока, был переполнен беженцами. Бесчисленное множество беженцев разместились также в помещениях и подземных кладовых центрального вокзала. Люди ждали поездов, которые, быть может, вывезут их из переполненного города. Большинство школ в городе были закрыты и превращены во временные пристанища для беженцев. Женщины и дети, старики и больные спали на соломе и на скамейках.

Невредимый ангел католической дворцовой церкви над разрушенным центром Дрездена

Никто не считал беженцев, скопившихся в Дрездене в последние недели января 1945 года: может быть, сто тысяч, а может быть, двести. А вскоре их стало еще больше. Для большинства беженцев, которые нашли тогда приют в Дрездене либо находились на пути в саксонскую столицу, за словами "огневой шторм" не стояло ничего. Разве что по рассказам и слухам им было известно об ужасающей силе воздушных атак соединений бомбардировщиков союзников. До сих пор английские и американские летчики едва ли хотя бы раз атаковали восток рейха. Так что в большинстве своем крестьяне из силезских деревень, женщины и дети из маленьких силезских городков лишь изредка слышали завывающе-жалобный звук противовоздушных сирен. И даже если бы они заволновались, жители Дрездена, вероятно, успокоили бы их: тот факт, что за все долгие годы войны Дрезден не подвергался тяжелым воздушным налетам, в то время как большинство других крупных немецких городов лежали в руинах, заставлял думать, что англо-американцы сознательно не бомбят этот город.

В Дрездене называли разные причины этой исключительной роли саксонской столицы. Например: русские, британцы и американцы решили после победы над Германией разбить свою главную ставку в городе на Эльбе. Или: в Дрездене живет близкая родственница Уинстона Черчилля, и британский премьер не хочет подвергать ее жизнь опасности. Или же: Дрезден объявлен открытым госпитальным городом. И еще: Дрезден один из красивейших городов Германии, в нем особенно много шедевров изобразительного искусства и исторических архитектурных памятников. И уж его-то по крайней мере англичане и американцы пощадят среди всеобщего крушения Германии. Так Дрезден приобрел репутацию "бомбоубежища" рейха.

8 февраля войска 1-го Украинского фронта с плацдармов на западном берегу реки Одер рывком продвинулись на запад. Стремительная атака Красной Армии подняла вторую за эту зиму большую волну беженцев в силезских округах к западу от Одера. И опять несчетное число беженцев устремилось в столицу Саксонии Дрезден, с остановками по пути или же напрямик. Около 20 часов 13 февраля "Ланкастеры" 5-го английского бомбардировочного флота повернули на северо-восток – это должно было ввести в заблуждение немецкую оборону, что нападение будет совершено на Рурскую область. Немного позднее строй бомбардировщиков пересек границы Немецкого рейха. 5-й бомбардировочный флот на высоте более чем 6000 метров в ночном небе над Германией оставил восточный курс и повернул на юго-восток. Острие его клина было нацелено на Дрезден, часы на дрезденском центральном вокзале показывали 21.39.

В небе над Дрезденом вдруг вспыхнул свет – зеленые и белые световые бомбы медленно парили над землей. Боевые самолеты намечали цели для тяжелых бомбардировщиков, которые летели за ними. Дрезденцы и беженцы с ужасом всматривались в фейерверк, осветивший ночь над старым городом. Потом промелькнули на бреющем полете легкие "Москито" и сбросили красные световые бомбы. Они упали точно в то место, с которого "Ланкастеры" должны были начать атаку на город, на футбольный стадион Дрезденского спортивного клуба в Остра-ограда. Но ни один луч прожектора не разорвал ночь, ни одно зенитное орудие не выстрелило. Дрезден был беззащитен. В тысяче метрах над Дрезденом кружил самолет офицера, руководившего атакой, так называемого мастер-бомбардировщика. Он подождал, пока прилетел строй бомбардировщиков, и по радио отдал приказ об атаке: «Начинайте атаку и бомбите по красному свету Целевых указателей, в соответствии с планом».

В 22.13 первые штурманы в самолетах нажали на пусковые кнопки. Сверхтяжелые бомбы весом от 4000 до 8000 фунтов (от 2 до 4 тонн) просвистели в ночи и взорвались в Старом городе. В 22.15 местное командование ПВО Дрездена передало свое последнее в эту ночь сообщение: "Внимание! Внимание! Бомбардировка в черте города. Добровольцам ПВО, держать наготове песок и воду". Однако против смерти с воздуха в эти часы не было средств самообороны. Мощью бомбовых взрывов сметало крыши, выбивало окна и двери, разрывало легкие – даже у тех людей, которые сидели в подвалах. Из исходной точки – от футбольного стадиона – 243 бомбардировщика веерообразно разбрасывали свой груз по всему городу. Тяжелые фугасные бомбы прокладывали путь зажигательным бомбам, и многие сотни тысяч их теперь сыпались на город. В домах и на улицах вспыхнули многие тысячи пожаров. Потом снова полетели фугасные бомбы. Взрывной волной раздувало пылающий всюду огонь, и удары непрекращающихся взрывов удерживали людей в подвалах. Пожары, которые, может быть, еще удалось бы потушить сразу после попадания зажигательных бомб, беспрепятственно пожирали город. Через пятнадцать минут после начала атаки бомбежка вдруг прекратилась. "Ланкастеры" 5-го бомбардировочного флота сбросили свой груз, взяли курс на юго-запад и полетели над Францией домой.

Шум налета стих. Рядом с железнодорожной насыпью тянулся участок незастроенной местности. На севере, над Старым городом, в небо взмывало пламя. Центральная часть Дрездена полыхала ярким огнем. Но на улицах и в переулках саксонской столицы уже бушевал огневой шторм. Из домов на улицу вырывались языки пламени метровой длины. Асфальт был в огне. На мостовой тлели пожарные машины. Пожарные, объятые пламенем, катались по земле. Люди оказались заперты в домах, среди огненных стен; за короткое время невыносимый жар проник даже в подвалы, убивая тех, кто укрывался там. По разбитым под градом бомб, разрушенным пожарами улицам бежать было невозможно, и многие сотни тысяч людей погибли в огне. Это поднимался неистовый огневой шторм, и многих из тех, кто спасался бегством, затянуло в его пламя. Пламя в Дрездене вздымалось все выше, люди гибли в жару и дыму, когда английское бомбардировочное командование приступило ко второй атаке на Дрезден: 529 четырехмоторных бомбардировщика 1-го, 3-го, 6-го и 8-го бомбардировочных флотов Королевских ВВС, более чем в два раза больше, чем за три часа до этого. Они приближались к городу с юго-запада. Их ориентиром в темной зимней ночи над Германией был гигантский факел горящего города, поднимающийся в небо. Его было видно за 80 километров.

Никакая сирена не предупредила дрезденцев и беженцев перед второй атакой: все приборы вышли из строя при первом ударе. Это случилось 14 февраля в 1.37, а мастер-бомбардировщик отдал приказ о нападении в 1.30. Штурманы в четырехмоторных самолетах целились в темные островки в расстилающемся под ними море огня. Их целями были еще не поврежденные районы города, вокзал, на котором толпились тысячи беженцев, и Большой Сад, в котором остановились колонны. На главный вокзал Дрездена сотни зажигательных бомб сыпались дождем. В несколько мгновений территория загорелась, горели вещи беженцев. В бомбоубежища под вокзалом просачивались ядовитые газы. В 1.55, через двадцать пять минут, Королевские ВВС закончили вторую атаку на Дрезден. Пилот британского бомбардировщика, который последним атаковал цель, сообщает: "По моим опенкам, огнем была охвачена площадь около ста квадратных километров. Поднимающийся от этой огненной печи жар чувствовался даже в носовой застекленной кабине моего самолета. Небо, светясь, окрасилось красным и белым, и свет в самолете был призрачный, странный, как на закате солнца осенью".

Вторая атака разожгла второй огневой шторм, и оба огневых шторма слились воедино. Дрезден был уничтожен, люди убиты. В городе еще бушевал огонь, когда солдаты начали подбирать в парках, на улицах и подвалах погибших в эту ночь. А в это время на британских аэродромах грузили бомбы на "летающие крепости" 8-го американского воздушного флота. Их целью был Дрезден. Их задачей было нанести городу последний, окончательный, смертельный удар. Около полудня 14 февраля 311 тяжелых американских бомбардировщиков бомбили город в течение 13 минут. Американские истребители вихрем проносились на бреющем полете вдоль берега Эльбы и стреляли из бортовых пушек в транспорт и в людей – в беженцев. За эти три атаки в пределах четырнадцати часов англичане и американцы сбросили на Дрезден около 1500 тонн фугасных бомб и 650 000 зажигательных бомб. Город был уничтожен. Никто не знал точно, сколько людей погибло во время бомбежки Дрездена: по меньшей мере – 40 тысяч, но, вероятно, их было гораздо больше – убитых бомбами, умерших в огне, задохнувшихся угарным газом. Никто не знает, сколько беженцев было, например, среди умерших в туннеле главного вокзала. Там сгорели сто человек и пятьсот задохнулись в дыму.

Руководитель Центра регистрации пропавших без вести в Дрездене, Ханне Фойгт, сообщает: "Никогда я не думал, что смерть имеет столько лиц. Я даже не представлял себе, в сколь разных видах и обличьях мертвые могут быть преданы земле: сгоревшие, обугленные, расчлененные, части трупов в виде нераспознаваемой массы, мирно спящие с виду, с искаженными от боли лицами, сведенные судорогами, одетые, обнаженные, закутанные в тряпье, жалкая кучка пепла, остатки обугленных костей... И надо всем едкий дым и невыносимый запах разложения". Один школьник из Дрездена после атаки писал в письме своей матери: "Я никогда не забуду вид останков одной женщины е ребенком. Сморщенные обугленные трупы матери и ребенка были спаяны воедино и крепко-накрепко приварены к асфальту. Ребенок, наверное, лежал под матерью, потому что можно было отчетливо распознать его тело, которое судорожно обхватили материнские руки". После адского пекла многие жертвы Дрездена было невозможно опознать. Отряды по идентификации снимали с трупов обручальные кольца, чтобы с помощью выгравированных на них инициалов и дат определить хоть чьи-то имена. Золотыми обручальными кольцами, снятыми с мертвецов Дрездена, наполнили семь ведер.


Ссылка: http://www.otvoyna.ru/drezden.htm

В Москве синагогу на Поклонной горе сдают под корпоративы с шашлыками

221898_original


Мемориальная синагога на Поклонной горе в Москве, которая была построена в 1998 году на средства Российского еврейского конгресса (РЕК), может оказаться в скандальной ситуации в связи с тем, что вокруг нее проводятся увеселительные мероприятия.

Об этом рассказывает "Московский комсомолец".

По словам корреспондента издания, странные события вокруг синагоги происходили буквально на днях вокруг. "Там явно шли приготовления к какому-то крупному знаменательному событию. На мангалах жарилась ароматная баранина, весело позвякивали бутылки с "беленькой", чуть поодаль расположились трейлеры с серьезной музыкальной техникой", - рассказывает газета. При этом рядом с синагогой был огромный транспарант, который сообщал: "Банку - 20 лет", а также была установлена яркая арка со стороны Кутузовского проспекта, которая завлекала посетителей муляжами огромных пятирублевых монет и надписью "Пир на весь мир!".

Как оказалось, руководство одного из банков арендовало здание синагоги на вечер для празднования юбилейного корпоратива. Все произошло по взаимному согласию с владельцем здания. Когда земельный участок был выделен властями города под строительство мемориала "Храм Памяти", его предоставили инвестору на условиях аренды сроком на 49 лет. Дальнейшая эксплуатация здания была оформлена на Благотворительный фонд РЕК. Причем статус здания в указе мэрии никак не оговаривался: станет ли оно музеем или будет использоваться как культовое сооружение, полностью зависит от воли его хозяев, отмечает "МК".

У представителей еврейской религиозной общины празднование юбилея в мемориальной синагоге вызвало возмущение: "Хватило же ума сдать синагогу для проведения корпоратива! - негодует раввин Танхум Бусин. - Это все равно что устроить вечеринку у Вечного огня, танцевать на костях! Я обратился в этот банк и попросил выбрать для корпоратива другой банкетный зал. Мне ответили, что рады были бы, да поздно - процесс уже запущен".

По словам раввина, в течение первых двух лет работы здание синагоги использовалось в том числе и для культовых целей. Здесь каждый день совершали молитвы члены филевской, кунцевской и давыдковской общин. В 2001 году этих людей выставили на улицу, а религиозную функцию якобы заменили представительской - устроили на освободившейся площади зал приемов. В итоге закончилось все довольно плачевно, потому что владельцы сочли возможным сдавать синагогу под развлекательные мероприятия. Теперь для того, чтобы помолиться в мемориальной синагоге, надо договариваться едва ли не за несколько недель, рассказал собеседник газеты.

Владельцы здания драматических волнений раввина не разделяют и настроены весьма прагматично: "В отличие от молельных домов других религий, мемориальная синагога на Поклонной горе скорее не храм, а клуб", - сообщили корреспонденту "МК" в пресс-службе РЕК. Там пояснили, что в парке Победы действительно проводился праздничный вечер для гостей одного из коммерческих банков, и уточнили, что уплаченные банком деньги пойдут на финансирование благотворительных программ. Помещение на Поклонной горе не несет особой религиозной сакральности, отметили в РЕК.

Фотоиллюстрация

Ссылка: http://www.sem40.ru/index.php?newsid=240906